Полог распахнулся шире, и воевода увидел того, кого совершенно не ожидал здесь застать. Из прохода появился Митька Калыга. Глянув на окольничего, он щеголевато подкрутил ус.
– И тебе радощи, Всевлод Никитич. Как погляжу, не нам одним любо бдети. – Выглядел Тютюря словно кот, только что вылакавший кувшин сливок. – А вы, государыня веда, подумайте над моим предложеньем. Оно будет выгодно… и весьма приятно для нас обоих.
Еще раз улыбнувшись и тряхнув курчавым чубом, Митька отправился восвояси, предварительно раскланявшись. Коснувшись рукой лба и отведя руку, он склонился нарочито низко, по-холопски, отчего поклон его выглядел глумливо.
Воевода и колдунья остались одни, и Всеволод вдруг почувствовал себя донельзя нелепо, глупо. Совсем как мальчишка, напяливший отцовский шлем, чтобы покрасоваться перед друзьями, и пойманный за этим занятием мамкой.
– Я лишь хотел…
– Он приходил просто…
Начали они одновременно. Оба осеклись. Смутились.
– Ты первый, – сказала Врасопряха.
– Я просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке, государыня. Места здесь нехоженые, дикие…
– Только и всего? – тихо произнесла колдунья, и Всеволоду показалось, что в ее голосе мелькнуло разочарование.
– Не хотел помешать вам… с Тютюрей.
– Вот как. – Врасопряха отвернулась, обхватив локти руками. – Значит, не хотел мешать
– Выходит, так, – потирая лоб, согласился Всеволод, ощущая, как усталость от дневного перехода наваливается на плечи. Как давит, пригибая к земле, желание уйти. Оставить позади возникшую неловкость.
– Покойной ночи, государыня, – не стал сопротивляться порыву воевода.
Не дожидаясь ответа, он развернулся и отправился назад, к брезжащим язычкам костров. Колдунья не пыталась его задержать, но молча смотрела вслед. Всеволод чувствовал ее взгляд, даже когда спустился вниз с холма, на котором стоял шатер кудесницы. Он ощущал его еще долго, продираясь сквозь мокрые ветки папоротника, хлеставшие по ногам. И больше всего Всеволоду хотелось оглянуться, убедиться, что ощущения его не обманули и она все еще стоит там, наверху. Смотрит. Но он не оглянулся.
Вопреки ожиданиям людей, на этот раз утро сталось на редкость солнечным и ясным. Посвежевшая опушка искрилась каплями росы и дышала хвойным ароматом под теплым нежным касанием лучей восходящего светила. Лес был настолько благостен и чист, что казалось, и не случилось вчера страшной находки в его пуще. Что мертвый зыбочник всем только привиделся, а впереди отряд не ждала опасная неизвестность, облеченная Карасем в странное слово –
Кметы пребывали в приподнятом расположении духа. Наскоро позавтракав, марьгородская дружина со смехом и шутками спешно собралась и выступила в дорогу. Снова. Вот только в этот раз путь гридей лежал не в волглые распадки и болотистые, заросшие тростником низины. Нет, он медленно, но верно поднимался, идя пологими холмами. Несмотря на то что отряду приходилось взбираться по наклонной, идти стало легче. Бурелом исчез. Лес поредел. Упругий ковер из хвои и палых листьев сменился каменистой крошкой. Вместо трехсотлетних исполинов на горбах холмов, уходящих к горному хребту Чертолья, раскинулся молодой сосновник. Прозванный в народе Ясными борами, он полностью соответствовал своему названию. Высокие мачты сосен взметались к небесному куполу, щекоча его распушенными маковками.
– Эх, лепота, – задохнулся от восторга Карась. Взобравшись на скалистый уступ, болотник окинул взглядом открывавшееся с него раздолье. Стоящее в зените солнце освещало выпоры отрогов, торчащих из изумрудно-зеленого лесного моря, словно спины идущего на нерест лосося.
– Твоя правда. Красиво здесь, хоть и диковато, – подтвердил Всеволод, встав рядом с мужиком.
– Потому-то и красиво тута, что людей окрест меньше, чем медведей. Было б по-иному, так и не спаслось бы энто место. Вырубили бы лес таво… напрочь, – сказал Карась, с нежностью касаясь ладонью чешуйчатого золотистого ствола сосны. – А так вот он, цел-целехонек. Радовает глаз.
Всеволод понимал, что имел в виду болотник. Для возведения терема, от избы до храма, красная сосна, произраставшая в Ясных борах, подходила как нельзя лучше. Не было для плотника древесины ценнее. В дело шло все: и ядрина с оболонью, и осмол. Однако любилось краснодеревье не только зодчими. Особо уважали его корабельщики Окоротья. Кондовая доска, которая получалась при роспуске стройных стволов, была в меру смолистой, в меру плотной, в меру легкой и оттого непомерно дорогой. Подчас цена на торгах доходила до двадцати целковых за дюжину вершковых перекладов [36]. Ладьи и струги, изготавливаемые из такого дерева, столетиями ходили по рекам и морям, не зная ни гнили, ни износа. И именно из-за великого спроса на редкий материал подобных Ясным борам мест в Окоротье оставалось все меньше.
