– Не слишком ли много ты на себя взвалил, сделавшись судиею? Верно, позабыл, что в Марь-город возвернуться когда-нибудь придется, – вонзился в ухо Всеволода ядовитый шепоток Калыги, достаточно тихий, чтобы его не услышал Петр. – Отец Чуры заседает в городском совете, а семейство Рытвы за богатство и влияние уважают многие бояре. Одно дело мне их поучать – как-никак я их атаман, дворянин в седьмом колене, – другое дело ты… Швыряться подобными выраженьицами… Поостерегся бы ты, Волк. Они тебе такого не забудут.
– А последние мои слова не только им предназначались, – так же тихо бросил за спину Всеволод. – Семка и Некрас, конечно же, виновны, но не более того, чье слово для них должно было стать законом. Грош цена атаману, наказы которого его собственные люди не считают нужным выполнять.
Сказав это, окольничий поспешил отойти от Тютюри, больше не желая с ним общаться. Даже стоять рядом с атаманом ему больше не хотелось. Однако, несмотря на неприязнь к Калыге, в одном тот был прав. Сегодня ночью полегли хорошие ребята. Люди, за которых Всеволод держал ответ, и это не могло не отравить сердце воеводы. Черный горький пепел запорошил душу осознанием утраты. Первых понесенных в этом походе потерь.
– Ты все сделал правильно. – Тихий голос Врасопряхи настиг окольничего, сбив его с шага, заставив обернуться. Морокунья, шурша подолом, неспешно подошла к нему, коснулась рукой плеча. – Обойдись ты с ними жестче, остальные опричники принялись бы мстить. При каждом удобном случае вставляли бы палки в колеса, а это сейчас нам ни к чему.
Окольничий пристально посмотрел на колдунью.
– Я не уверен, что погибшие считают так же.
– Им уже все равно, – равнодушно пожала плечами женщина, – а то, с чем мы столкнемся в топях, может оказаться много опаснее, чем шайка лесных разбойников. Нам понадобятся все силы, что есть. Сейчас необходимо не допускать разлада в собственном строю. Неизвестно, что нас ждет.
– Это-то меня и тревожит. Неизвестность.
– Она страшна лишь до тех пор, пока ею остается. Обычный человек устроен так, что предпочитает знакомый, привычный страх неведомому. Поэтому сейчас важно поскорее прибыть в деревню Кузьмы Родимыча. Увидеть собственными глазами, с чем предстоит иметь дело.
– Кстати, где он? – Всеволод оглядел разоренный лагерь и внезапно ощутил недоброе предчувствие. Ухватив за рукав проходившего мимо гридня, которым оказался низкорослый Илья, он спросил:
– Ты видел где-нибудь зареченца?
Кмет отрицательно покрутил головой.
– Кто-нибудь видел Карася-Кузьму? – громко выкрикнул воевода, привлекая к себе внимание людей.
Ответом ему было растерянное молчание.
Они нашли его под утро, едва забрезжило на горизонте. Тело болотника лежало меж кривых корней старой ивы, в неглубокой мшистой яме. Кузьма заполз в нее, стараясь спастись. В ней же он и умер. Тмил и Борислав – лучники из десятки Видогоста – аккуратно вытащили его и положили на изумрудно-зеленый ковер молодой травы, на котором тело Карася выглядело маленьким и хрупким. Казалось, будто смерть отняла у крепача нечто большее, чем жизнь. Стерла давившее на него бремя годов, превратив зареченца в хилого подростка.
Серые глаза болотника смотрели в небо, и впервые Всеволод увидел в них полное умиротворение и безмятежность. Тревоги покинули Кузьму, и со стороны могло показаться, что он вполне доволен выпавшей ему судьбой. Однако впечатление это портили закусанные до крови губы и стрела, торчавшая из груди. Стрела с ярко-алым оперением на древке.
Жизнь порой бывает редкой сукой.
В это утро так и не сомкнувшие за ночь глаз гриди, не сговариваясь и не дожидаясь побудного сигнала, построились на краю поляны. Даже хмурые опричники, водрузив на спины седла и пожитки, собрались наравне со всеми. Люди хотели как можно скорее покинуть исковерканную, пожженную и пропитанную кровью елань. Место, несущее следы смерти их товарищей. Но прежде чем уйти, Всеволод приказал срубить и увязать лыком волокуши, на которые погрузили павших. Всех без исключения: и кметов, и бандитов. Калыга было принялся ворчать, желая бросить трупы вольных на поживу дикому зверью, но быстро стих, поняв, что Всеволод не расположен к новой сваре. По правде говоря, воевода и сам не понимал, зачем приказал взять с собой мертвых разбойников. Бросать их непогребенными он, конечно же, не собирался, но и тащить до деревни было не обязательно. Неглубокая общая могила и пара слов кудесницы вполне сгодились бы для упокоения неприкаянных душ лиходеев. Однако что-то потаенное, какое-то внутреннее чутье нашептывало воеводе, что, взяв тела с собой, он поступает правильно. Как только в последние волокуши впрягли ослов, к Всеволоду пришлепал Пантелей.
– Готово все, Всеволод Никитич. Куда прикажешь путь держать?
