– Оставь он пленника в живых, мы могли бы выведать, кто на нас напал и почему. Но теперь, похоже, этого узнать не суждено, – продолжила колдунья.
– Ну, разобраться в том, кто это такие, я могу помочь.
Склонившись над одним из тел, Видогост дернул ворот испачканной в крови рубахи и обнажил надплечье трупа. В месте соединения ключицы и груди на коже мертвеца темнела татуировка – маленькая невзрачная с виду птичка. Черная бусинка глаза. Острый клюв. Плотно прижатые к тулову серые крылья. Хвост тупоносой стрелкой.
Соловей.
– Глазам не верю, – покачал головой Всеволод. – Это же рубаки с Соловьиной вольницы. Говорили, что в родных краях их всех выбили давно. И вот на тебе! Здесь решили обосноваться.
– Знаешь их? – спросила Врасопряха, с интересом заглядывая Всеволоду через плечо.
– Понаслышке. Известная и многочисленная когда-то банда. Разбойничали в лесах. Грабили купеческие караваны. Разоряли святилища и капища из тех, что побогаче. Жгли деревни. Говорят, даже крепости небольшие брали. Бесчинствовали люто, но умело. Налетят, разграбят делово, без куражу – и ноги в руки. Только ветер в поле свищет. Так продолжалось годка три-четыре, никак управы на них было не сыскать. Но все-таки нашла коса на камень. Какой-то хитростью удалось схватить любовницу их атамана – Соловья. Ну а как прижгли тетешке пятки железом, так она и сдала своего суженого. Заложила все его убежища и схроны. А там уж дело пошло прытко. Совместная дружина князей Орши из Почепа и Филона Созраньского разбойников выследила и посекла.
– Видимо, не всех, – нахмурил брови Видогост, прижимая к груди покалеченную руку.
– Похоже, что так. Интересно только, как эти сюда попали?
– Ага, далековато забрались от вотчины. Мнится мне, хотели переждать в здешних лесах зиму. Места тута самые что ни на есть глухие, можно схорониться, раны зализать. Вот только одного не могу уразуметь: пошто на нас они решили напасть? Сами-то вона, – Видогост пихнул лежащее тело ногой, – в сермяге и лаптях, оголодалые, аж глаза до самого затылка ввалилися. А ребра ихние вы видели? Торчат что обрешетка на телеге. Так какого ж ляду они поперли на дружину? Не могли не видеть, что это лагерь не охотников и не купца какого, а ратный стан. Да еще числом вдвое большим, чем их шайка. Ясно ж было, что с нами им не совладать.
– Боюсь, теперь благодаря радению Тютюри мы этого не узнаем, – тихо произнесла Врасопряха, отводя взгляд от окровавленных тел.
Голос Пантелея, раздавшийся за спинами, заставил всех троих обернуться.
– За лошадьми нашими они явились. И надо вам сказать, не напрасно. Прямо так, на неоседланных, ушли, сучье племя! – Подошедший в сопровождении Петра рыжий десятник продемонстрировал окружающим то, что держал в руке, – разрезанный повод уздечки.
– Неужто всех свели?
– Всех, Всеволод Никитич, – горестно подтвердил Пантелей. – Думается мне, и драчку-то они затеяли только для отвода глаз. Пожар, сутолоку и кавардак учинили, чтобы дать своим уйти.
– Ставраса моего скрали, и Ярку твою, и Митькиного Чалыша, – с обидой в голосе, словно все еще не веря в случившееся, подтвердил слова десятника княжич.
– А куда дозорные глядели?
– Хотелось бы и мне о том знать, – невесело ухмыльнулся Пантелей. – С ними как раз сейчас Тютюря беседу производит. Поелику это его взнуздки сегодня при лошадях должны были караул нести…
Закончить предложение рыжеусый десятник не успел: его последние слова заглушили брань и крики, сопровождаемые визгом нагайки, вспарывавшей воздух.
Семка и Некрас ползали в пыли, выли и стенали, совсем не походя на тех щеголеватых господ, какими они давеча ходили пред дружиной. Все их заносчивость, гонор и надменность теперь исходили жалким скулежом, размазывались соплями, слезами и кровью. А стегавший их тяжелой конской плетью Митька и не думал успокаиваться. Хлесткие удары камчи сыпались на спины приспешников, их чресла и руки, которыми бедолаги пытались заслониться от свищущего над их головами кнута. Бесполезно. Атаман не ведал жалости, в ярости лупцуя опричников куда рука попадала, сопровождая экзекуцию отборной руганью. И как бы Всеволода ни радовал вид порки, для поддержания дисциплины представление Тютюри нужно было прекратить.
– Довольно, Калыга. Ты их так до смерти забьешь. – Всеволод перехватил занесенную для очередного удара плеть. Сурово глянул в перекошенное злостью лицо и тихо процедил: – Остановись. С них достаточно.
Тютюря вырвался из хватки, распаленный, дышащий диким гневом.
– Сучьи дети, спали! Спали на посту! Оттого и не услышали, как тати в лагерь прокрались. Как коней свели. Курвины обсоски!
– Прости, Митрий, не иначе бесы в сон сморили, – простонал Чура, хватая ртом воздух. С левой стороны лицо опричника чудовищно распухло, оплыв подобно воску. Тугой валик кровоподтека, проходящий от виска до подбородка, указывал, куда попал плетеный сарвень [45].
– Заткнись, собака! Да знаешь ли ты, сколько я за сваво сивку на торгу отдал?! Такого скакуна теперь вовек мне не сыскать. А ты…
