– Карась, упокой его душу боги, говорил, что весь сразу за холмом лежит. Так что перейдем через тот взгорбок. – Всеволод кивком указал на поросший ельником синий силуэт холма. – Глядишь, прямо к ней выйдем… А может, и не выйдем. Может, придется блудить, искать тропы, вырубки или другие признаки людей. Черт его знает, как все обернется.
– Так себе план, честно говоря.
– А что, у тебя имеется получше? Не преминешь им со мною поделиться? – раздраженно бросил окольничий.
– Ох, Всеволод Никитич, недоспанный ты такой брюзга, – пожурил его Пантелей. – Трубить походный?
– Нет, не стоит. Пойдем как можно тише. Хватит с нас непрошеных гостей. Видогоста видел?
– Видел. Подсчитывает сейчас, чего и сколько мы лишились во вчерашнем пале. В том числе и провиант.
– Ну и что выходит?
– Ежели не раздобудем брашно, дня через три придется затянуть потуже пояса, но с голодухи не помрем.
– Добро. Как раненые?
– Справно. Уж насколько не по нраву мне кудесники, но нужно отдать должное нашей колдунье. Ее мази и лекарства – это диво какое-то. Раны заживают прямо на глазах.
При упоминании о волховуше Всеволод тут же со смущением вспомнил вчерашние посиделки на берегу пруда. Последующий разговор с колдуньей. Ее губы, тонкий гибкий стан в своих объятьях. Что вообще это было? И было ли на самом деле? Отчего-то воеводе стало казаться, будто промелькнувшие минуты у костра ему лишь померещились в странном, но приятном сне. Больно уж много худого произошло с того момента, чтоб не усомниться в собственной памяти.
– Как окажемся на болотах, пойдем с оглядкой. Сам я здесь впервой, но говорят, немало горемык пропало в здешних топях. Глухие, дикие места лежат окрест. Надобно об этом помнить.
– Ага, как же, тоже слышал. Без проводника шибко тяжело придется. Кто б меня спросил, так лезть по доброй воле в зареченские вязи – редкостная дурь. Нужно быть полными недоумками, чтобы отважиться на такое. Но я отчего-то полагаю, мы ими и будем? – криво усмехнулся десятник.
Всеволод не счел нужным даже кивнуть. Он и сам понимал, сколь безумно звучит сама идея – блуждать среди трясин в поисках Барсучьего Лога. Вот только ничего другого им не оставалось. Мысль вернуться, предав память павших товарищей и бросив на произвол судьбы зареченцев, ему в голову даже не пришла.
Подъем на крутой холм дался отряду нелегко. Несмотря на то что бо́льшая часть скарба сгорела, остальное дружине пришлось тащить на себе. Единственной оставшейся у них лошадью была каурая Волховуши, а она и так несла неподъемный спуд. Что до ослов, то они теперь тянули волокуши со скорбным грузом. Замыкали шествие опричники. Молодцы давно побросали дорогие тисненые седла с тяжелыми арчаками [47] и шагали налегке.
Несмотря на тяготы пути, люди Всеволода не роптали. Шли угрюмо и непреклонно. Цепью. Даже Петр, взваливший на плечи мешок с поклажей, раскраснелся, тяжело дышал, но не думал жаловаться. А холм все рос под их ногами. На последних саженях кручи кметам пришлось остановиться. Помогая друг другу, они закинули вещи на каменистую поросшую густым можжевельником верхушку шеломяня. Затем здоровые воины подсобили забраться на вершину раненым. Тяжелее всего пришлось с ослами и лошадкой ворожеи. Упрямые животные словно вросли копытами в истоптанную жирную землю и остервенело противились любым попыткам сдвинуть их с места. Гриди были вынуждены выпрячь их из волокуш, поднять мертвых на собственных руках, затем втянуть на холм упиравшихся животных. Когда отряд таки собрался на вершине, все были измучены и злы. Калыга не упустил случая несколько раз колко пройтись по решению Всеволода взять с собой тела татей. Высказавшись достаточно громко, рассчитывая, что его услышит не только воевода, но и каждый кмет в отряде. Всеволод пропустил хулу мимо ушей. Отдав приказ к привалу, окольничий сам обессиленно опустился на один из серых валунов. Раскиданные по макушке холма, они торчали словно бородавки.
Сломав пушистую затянутую паутиной лапу можжевельника, рядом рухнул Петр. Некоторое время оба тяжело дышали, просто наслаждаясь выпавшей на их долю передышкой.
– Спасибо тебе, Всеволод Никитич, – облизнув пересохшие губы, неожиданно сказал княжич.
– Это еще за что?
– За то, как обошелся с Семкой и Некрасом. Я, признаться, растерялся. Не ведал, как с ними поступить. Ну… так, чтобы наказать причинно, но по совести, и чтоб не слишком строго.
– Считаешь их друзьями? – осторожно спросил Всеволод, отстегивая с пояса бурдюк с водой и протягивая его юноше. В голове воеводы мелькнула скверная догадка, что намедни Петр переложил на него ответ за судьбы провинившихся опричников только для того, чтобы не рассориться с ними самому. Плохая мысль, попрекнул сам себя окольничий, дурная.
– Ну да… – смутился паренек. – Они ведь не со зла. Уснуть мог каждый, это ведь не значит, что он плохой человек.
Петр откупорил мех и жадно приник к горлышку. Всеволод терпеливо ждал. Напившись и отерев губы, Петр вернул сосуд окольничему. Воевода, заткнув горлышко пробкой, бросил полупустой бурдюк на колени и твердо произнес:
