Староста от неожиданности раскрыл рот, растерянно пролепетал:
– А как же банька, как же пир в вашу честь? Все ж готово, с пылу с жару. Козочку молоденьку забили, на углях изжарили, пирогов спекли, соленья с погребов достали… Не побрезговати, ведь от чистого сердца… просим…
– Нет. Извини, конечно, добрый человек, но в Марь-городе так заведено: тот, кто ведет войско, с ним и остается. Поелику негоже князю оставлять свою дружину.
При этих словах Петра Всеволод почувствовал, как его наполняет гордость за сына Ярополка. Поход медленно менял княжича в лучшую сторону. Мальчишка на глазах мужал. Похоже, сказанные окольничим слова не пропали втуне, дошли по назначению. Петр прислушивался к нему, делая правильные выводы, и от этого у Всеволода потеплело на душе.
Харитон, видя, что упорствовать бессмысленно, смирился. Мужики, помогавшие копать могилы, бросили напоследок пару косых взглядов и скрылись за воротами деревни. Остальной отряд двинулся следом за отпрыском земского старосты.
Свет факела прогрыз в ночи скудную просеку. Демьян, петляя среди кочек, уводил их все дальше от деревни. Луна еще не встала, и мерцающие звезды украсили Птичий путь [62] сверкающим шитьем. В центре небесного венца сияла Прикол-звезда [63] – извечный ориентир заблудших.
Расписанный Харитоном на все лады Гнилой Кут оказался вовсе не так близко, как уверял староста. Представ перед дружиной еще одним болотным островом, он походил на вотчину зареченцев как две капли воды. Разве что был намного меньше. Подступы к хилой земной тверди пестрели неровными ямами, в которых крепачи рубили торф. Заполненные проступившей сквозь грунт водой, теперь они служили домом для пиявок и лягушек.
Проведя людей среди озерков по одному ему известному маршруту, Демьян наконец-то вывел их к становищу. Сметливые марьгородцы уже успели разбить и обустроить лагерь. Над весело трещащими кострами призывно булькали котелки, раздавался смех и гомон усталых, но не потерявших присутствия духа людей. За спинами воинов, воздев к небу островерхие крыши, действительно маячили обещанные Харитоном бурдюги [64]. Воевода тут же приметил, что самый большой и новый поспешили занять опричники. Барские сыны упорно блюли расстояние от черни.
Едва увидев Всеволода, десятники поспешили к окольничему навстречу. Сидевшие у костров кметы приветствовали товарищей, протягивая им миски с горячим варевом. Освобождали места у огня. Тут же как из-под земли вырос Ксыр, подавая хозяйке теплый плащ из саржевого сукна. Даже ослов поспешили разнуздать и угостить овсом.
Лишь Калыгу никто не бросился встречать, и атаман приспешников в гордом одиночестве проследовал к месту, выбранному боярами для постоя. Петр, немного помявшись, двинулся за ним следом. Уходя, он бросил тоскливый взгляд на шумную компанию дружины. Невооруженным глазом было видно, что пареньку хотелось остаться среди сплоченного и говорливого отряда простолюдинов, но родовая гордость взяла верх. Княжич примкнул к дворянам.
Подчиненные приветствовали Калыгу и Петра сухо. Даже с прохладцей, на что разозленный атаман отреагировал свирепым взглядом и бранью. Бросив напоследок пару указаний, которые, впрочем, никто не кинулся немедленно исполнять, раздраженный Митрий поспешил скрыться за дверью халупы.
– Что-то припозднились вы, Всеволод Никитич. Местный этот – Харитон – уверял, что доберетесь засветло, – сказал Пантелей, подавая воеводе миску, наполненную душистой солдатской похлебкой, и краюху хлеба.
– Нам он тоже много чего наплел, – ответил окольничий, предварительно обернувшись, чтобы убедиться, что Демьян не стоит рядом. Вот только сына старосты нигде не было видно. Похоже, он воспользовался моментом суматохи и убрался восвояси, не попрощавшись.
Приняв посудину из рук десятника, Всеволод почувствовал дразнящий запах. Он только сейчас понял, насколько проголодался. Однако прежде чем приступить к еде, окольничий не преминул задать мучивший его вопрос:
– Мне другое интересно: отчего вы из деревни ушли? Почто ослушались наказа и нас не дождались?
Десятники обескураженно переглянулись. Вопрос воеводы, очевидно, застал их врасплох.
– А я ведь говорил: не станет Всеволод Никитич свои слова чужому доверять… – Пантелей в сердцах сплюнул.
Видогост грязно выругался, помянув мать старосты, которую, не стесняясь в выражениях, упрекнул в скотоложстве.
– Полагаю, Харитон сказал, что как раз такой приказ я и отдал, – уже не удивляясь, холодно усмехнулся Всеволод, отправляя ложку в рот.
Горячая пища благословенным даром отправилась в желудок, почти не испорченная злостью воеводы. Уж очень Всеволод Никитич не любил, когда из него пытались сделать дурака. Особенно таким топорным способом. Ведь Харитон не мог не знать, что его обман вскроется, стоит воеводе ступить в лагерь. Так зачем лгать? Упрекнуть старосту можно было во многом, но не в глупости, а значит, здесь кроется что-то еще… Всеволод откусил кусок хлеба, раздумывая над тем, почему Харитону так важно было вывести дружину из деревни.
