Окольничий, ослабив горловину, стянутую витым шнурком, заглянул внутрь. Удивленно присвистнул.
– Во-во. Для земского босяка чегой-то многовато, – криво осклабился кмет.
– Да тут даже для столичного купца явный перебор. – Всеволод взвесил на ладони кошель. – С десятую часть пуда будет. То есть почти что треть батмана [83].
Выудив из кошеля монету, окольничий повертел ее в руках, позволяя блику света стечь с серебряного алериона, заключенного в кольцо из кривеньких символов глаголицы. Размытые вследствие плохой продавки прижимным прессом, пляшущие на металле литеры складывались в совершенно нечитаемый девиз. Развернув монету, воевода смог полюбоваться профилем владыки, в княжестве которого отчеканили деньгу. Хмурый бородатый тип с внешностью разбойника, взиравший с поверхности серебряного диска, свидетельствовал о том, что Всеволод держит в пальцах гривну Калиграда. Однако это ровным счетом ничего не значило. Валюта Ксарсагора – калиградского князя – ценилась высоко и держалась твердо. Подчас многие купцы из других княжеств предпочитали использовать ее вместо ненадежных денег собственной отчизны.
Почесав переносицу, окольничий недолго подумал и решил:
– Вот что, приведите-ка Харитона на стогну, хочу, чтоб наш с ним перемолв все слышали. Пора кончать с загадками этой деревеньки. Пришло время разобраться, во имя чего полегло столько народа. И еще позовите княжича Петра, Тютюрю и государыню веду. Устроим судилище наглядно, по всем правилам.
Гридь коротко кивнул и ушел выполнять приказы воеводы, в то время как сам Всеволод направился на площадь, в самое сердце деревни. Идти пришлось осторожно, поскольку жирная, пропитанная кровью грязь плыла под ногами словно живая и все порывалась выскользнуть из-под подошвы сапога. Чтобы не растянуться посередь улицы, приходилось смотреть, куда ступаешь.
Под раскидистыми ветвями глушины теперь нашли свое последнее пристанище растерзанные нечистью зареченцы, когда-то почитавшие ее как бога. Дерево, обращенное Врасопряхой в высохший скелет из дымчатого хрусталя, немым саркофагом нависло над телами своей паствы. Встав к нему спиной, Всеволод скрестил руки на ноющей груди.
Ждать окольничему долго не пришлось. Нимир и Миролюб, не особо церемонясь, вытащили в центр стогны помятого, побитого старосту деревни. Бросив земского в грязь перед Всеволодом, гриди отступили на два шага.
Тяжело кряхтя, войт встал на колени.
– Здравствуй, Харитон. А я уж было начал опасаться, что не свидимся мы боле. Что не представится мне шанса отблагодарить тебя за проявленное… гостеприимство.
Войт с ненавистью зыркнул на воеводу. Отвернувшись, сплюнул кровь из разбитого рта и вытер опухшие губы рукавом рубахи. Второй рукав, оторванный, висел, обнажая заросшее седыми курчавыми волосами предплечье старика.
– Радоваишься, боярин? Ну, давай-давай, веселися, выделывай коленца, пока можешь. Недолго уж тебе с пособниками вековать на белом свете осталося. Рано или поздно, но Скверна и до вас доберется, и вот тогда она уж спляшет! На костях ваших, – процедил сквозь зубы сильно изменившийся Харитон. И куда только подевался заискивающий, раболепный взгляд, которым он смотрел на марьгородцев раньше. Бесследно исчезли сутулость, вечно склоненная в поклоне голова, лебезящий тон и глуповатая улыбка. Теперь войт держался прямо, с достоинством. Скинув лживую личину, он показал, кем является на самом деле.
Окольничий, возможно, зауважал бы его за стойкость духа, если б смог забыть о двух дюжинах мертвецов, стройными рядами уложенных на стогне. Оставалось выяснить, насколько староста деревни был повинен в их смертях.
Меж тем вокруг медленно собирались люди. Зареченцы, гриди, даже опричники подходили поближе, привлеченные громким, исполненным злобы голосом старика. Среди толпы, сверкнув начищенными зерцалами, показались княжич Петр и Митрий Калыга, мелькнули черные одежды Врасопряхи. Колдунья, по своему обычаю сторонясь скопления людей, отошла подальше. В отличие от нее сын Ярополка и глава опричников встали в первом ряду зрителей, но в допрос, чинимый воеводой, вмешиваться не спешили.
– Вижу, Харитон, ты более не утверждаешь, будто Скверна – это небыль. Хорошо. Собственно, о ней-то я и хотел с тобой поговорить. Поелику мне кажется, что знаете вы о беде гораздо больше, чем хотите показать. Молчание ваше и так стоило слишком многих жизней, пора сказать нам правду, ответить на мои вопросы.
– И нашта мне это? Изливати душу перед цепным псом Ярополка, правду-матку несть? Может, попросишь тебя еще и в задницу расцеловать? Думаешь, я поверю, что ты о простом люде печешься, воевода? Да ты и твоя свора здесь только потому, что Скверна стала угрожать наделам князя. Ежели она весь люд и скот в округе измордует, поди, не с кого будет Ярополку подать собирать. Некого будет в пажити нагайкой гнати, чтобы к осени забрать у них те крохи, что удастся во страду пожать. Так что накось выкуси, – староста скрутил Всеволоду кукиш, – ничего вы от меня не узнаете, выпоротоки городские!
