– Что разгалделись, что развылись?! – Войт окинул презрительным взглядом толпу своих соседей. – Али позабыли, кто о вас все эти годы пекся? Кто привел сюда, подальше от несправедливости, от лютости боярской. Кто сплотил, не дал с голодухи передохнуть! Я энто был, неблагодарные вы черви! А посему положена за то мне награда!
– Кто приходил в деревню, Харитон? Что им было нужно? – напомнил о своем вопросе Всеволод.
Войт молчал.
– Если думаешь, что запирательством своим нам помешаешь, то напрасно. Правда все равно наружу выйдет рано или поздно. И окажись я на твоем месте, рассказал бы все без утайки. Ведь только так ты сможешь уповать на милость, когда придет время встретить свою участь, а это будет ох как скоро.
Харитон еще немного покривился, но Всеволод видел, что воля старосты потихоньку ломается. Страх, который он всеми силами старался заглушить лютой ненавистью, все-таки брал верх. Неудивительно: жить хочет каждый. Поломанные, раздавленные и загрызенные страшилищами люди наверняка тоже этого хотели.
– Кто… – неохотно, словно продавливая слова сквозь игольное ушко, протянул войт. – Об том не меня, воевода, пытать нужно. Хочешь вызнать, кто это такие были, так спроси ее! – Харитон обвиняюще ткнул перстом в темную, одиноко стоящую фигуру ворожеи. – Понеже среди воинства, которое к нам осенью заявилося, было несколько волховских мудрил. Да и верховодил ихней ратью не кто иной, как хороводский ведун.
Притихнув, все ошеломленно воззрились на морокунью, на лице которой читалось еще большее удивление, вызванное словами Харитона.
– Государыня ведьма, не желаете ли объясниться? О чем толкует этот смерд? – холодно поинтересовался Тютюря, разглаживая холеной ладонью складки на алом плаще, каскадом ниспадающим с предплечья.
– Понятия не имею. Насколько мне известно, я первая из Посвященных, кто узнал о существовании Барсучьего Лога, не говоря уже о Скверне. Возможно, этот человек просто ошибается. Как он вообще понял, что это были люди Хоровода?
– Ну, это как раз таки несложно, достаточно взглянуть в глаза вам подобным. Эй ты, старый хрыч, помнишь, как звали того ведуна?
Староста деревни пошамкал губами, явно не желая отвечать. Но затем, видимо, поняв, что выбора нет, произнес:
– Нет. Да он и не назывался. Токмо полный мерник [85] серебра отсыпал лишь за то, чтобы мои сыновья провели его рать в болото. В самую глубину трясины, на отоки [86], которые за Горшной Скорбницей лежат.
– И зачем?
– А мне пошто знать? – раздраженно пожал плечами Харитон. – Ведаю только, что спустя седмицу он и аще трое из их споды по нашей гати из болота назад вышли. Бежали так, словно за ими черти по пятам гналися. С тех самых пор и объявилась Скверна, чума энта грибная. По зверью, по лесу побегами проросла на наши головы. Эх, не надо было им помогать, ведь знал же, что от чужаков одни лишь беды! – закончил Харитон и, отвернувшись, снова сплюнул.
– Чего-то я не понимаю, человече, – сказал Петр. – Если все было как ты говоришь, почему, когда мы в село с подмогою пришли, вы сразу не рассказали нам о Скверне? Зачем принялись лгать? Мы ведь вам на выручку спешили!
Старик, хмуро глядя на княжича из-под насупленных бровей, молчал. Вместо него ответил воевода:
– Да потому, что наш радушный войт не о людях тогда думал, а о том, как полученное от ведуна серебро в своей мошне сберечь. Начни мы расспрашивать деревенских о Скверне, о том, как она в болоте объявилась, тут же вспомнились бы и осенние гости. А там, глядишь, и об услуге, оказанной им старостой, мы бы прознали, чего он не хотел. Поэтому всех несогласных, кто был причастен к самовольному походу Карася за помощью в Марь-город, староста в подполье запер, а другим деревенским наказал нам о беде ничего не говорить. Не так ли, Харитон?
Староста и на этот раз не удосужил марьгородцев ответом, но гордо расправленные плечи его опустились, взор уперся в землю. Под возмущенный ропот зареченцев старик съежился, став как будто меньше ростом.
– Это ж полная дурость! – покачал головой Тютюря. – Не могли местные не ведать, что из себя чудовища Скверны представляют. Не могли не разуметь, что им не справиться самим с напастью!
Всеволод горько усмехнулся.
