Вот и райцентр. Вылезли наши ровесники, с ними еще несколько человек и отправились в поселок, а мы пошли в здание вокзала, в зал ожидания. Там не было никого, лишь спустя некоторое время пришла сторожиха. Она же исполняла обязанности истопника и ходила с ведром угля, наполняя его время от времени, гремела совком и кочергой, топила несколько печей, находящихся в здании вокзала. Заметно было, что она недоверчиво косилась на нас, но помалкивала, не говорила ничего. Наконец она ушла, и никого, кроме нас, в зале ожидания, не осталось.
Дремать на жестких скамейках было неловко, мы ворочались, позевывали, кто-либо произносил фразу, потом слышалась другая, но разговор никак не складывался. Пришла кассирша, открыла окошечко, продала билеты двум пассажирам. Прогрохотал поезд и опять мы остались одни.
Один парень пошел в уборную, а когда вернулся, открыл высокую дверь, с ним в помещение залетел воробей. Несколько секунд он кружил по залу, а потом присел на крошечный карниз, выступающий над печью под потолком.
— Ребята, — закричал Витька, один из нашей компании, — а давайте поймаем этого воробья, что мы, хуже китайцев, что ли?
Действительно, китайцы в прошлом году удивили весь мир, и нам рассказывали об этом на уроках. Они уничтожили в своей стране всех воробьев, будто бы они клюют, съедают слишком много зерна, и об этом я уже рассказал в заметках за прошлый год. Мы с восторгом восприняли эту идею и принялись гонять несчастного воробья, кидали в него шапками, рукавичками, не давали ему садиться. Помнили из рассказов прошлого го-да, что воробей может держаться в воздухе только пять, от силы десять минут, а потом ему обязательно надо присесть, перевести дух. Но наш сибирский воробей был вынослив, мы гоняли его полчаса, сами упарились.
Он все-таки успевал присаживаться на две-три секунды то на провод лампочки, то на кирпичи узорной лепки вдоль стен под потолком и посреди этого же потолка, такими ранее были украшены все вокзалы, на верх двери и на что там еще, ему сверху было видней. Мы сидели и смотрели на этого воробья. Он сидел на плафоне лампочки, взьерошился, растопырил крылья, раскрыл клюв и тяжело дышал. Свою бойкость он утратил и вскоре, после двух-трех бросков шапки, свалился на подоконник, все-таки мы его умучили. Витька взял его в руки, дышал на него, брал клювик в рот, но у воробья глаза затянулись мутной пленкой, и головка у него завалилась на бок.
Отважный воробей! Мы вышли с другой стороны вокзала, вырыли рядом с крыльцом в сугробе ямку, положили туда воробья, засыпали и воткнули сверху крестик, связанный из двух веточек, сломанных в скверике напротив.
Подошло время к семи часам. Потихоньку пошли по длинной улице, через деревянный мост, пересекавший речку и где-то без десяти минут восемь подошли к военкомату. Там уже стояло двое парней из четырех, ехавших с нами. Вот и ровно восемь, двери закрыты и никто не выходит. Юра начал стучать в ворота, спустя минуту выглянул какой-то мужчина в гражданском пальто.
— Чего вам, ребята?
— Как чего, — перебивая друг друга, заговорили мы. Вот повестка, ясно напечатано — явиться к восьми ноль-ноль. Мы явились, так что теперь?
— Ах вот оно что. Вы, ребята, молодцы, конечно, но не думали, что так буквально все воспримете. Видишь, как мало вас пришло, все с другим поездом приедут.
— Так и надо было время в повестке указать.
— Да, тут наша недоработка. Ну ладно, парни, погуляйте тут часок, а потом подходите. А вообще-то вы молодцы, правильно понимаете, — и дверь перед нами закрылась.
В этом году я и другие мои ровесники и одноклассники окончили семилетку. Наверное, в последний раз сдавали экзамены за семь классов и получали соответствующее свидетельство, позже это стали делать по окончании уже восьми классов. Многие продолжили учиться в школе, а некоторые, в основном переростки, которые оставались на второй год, а кое-кто даже несколько раз, ленились или просто учеба не давалась, устраивались куда-либо на работу. Можно было также поступить в какое-нибудь училище, которых тогда было много и они ориентировались в основном на окончивших семь классов. В то время это было не таким уж слабым образованием, в среде взрослых было немало неграмотных или окончивших в свое время курсы ликбеза, после которых люди вполне удовлетворительно читали и писали, но не более того.
В крупных и небольших городах, в некоторых селах и станциях было много училищ, кулинарных, строительных, сельскохозяйственных. При крупных заводах существовали школы ФЗО. Семиклассников принимали и некоторые техникумы, причем там даже можно было продолжить образование и получить аттестат зрелости.
Один мой хороший приятель, Сережа, получил свидетельство и уехал куда-то поступать, с тех пор я никогда ничего о нем не слышал. А был он из немногих ребят, с кем я хорошо познакомился, когда еще не ходил в школу.
