— А я, Любовь Архиповна, это так, из головы выдумал…
Учительница посмотрела на Володю, хотела что-то сказать, но закашлялась, махнула рукой и отошла. И так и слышалось вместо кашля: «Тьфу ты дурак, мать твою…».
Слово «шаперится», возможно, не понятно сейчас, в словаре Ожегова его нет. Ну вот сидит, например, кто-нибудь на скамье, развалился на всю ширину, занимает лишнее место, тогда подойдет к нему ещё кто-нибудь и скажет: — «Чего ты тут расшаперился?»
В этом году дружок отца предложил ему косить по соседству. Хозяина покоса, какого-то начальника, направляли на годичные курсы и сено ему обеспечивала его организация. Угодье это находилось в местности, которое называлось Переймой. В каждом районе существуют такие местечковые названия, связанные иногда с местными событиями. В литературе и кино они так же известны, например, Флегонтово или Спиридоново озеро. Отец согласился. Наш покос никто не собирался отнимать и в этот год он разрешил там косить нашим родственникам.
Приехали на новое место в первый раз. Там все оказалось очень удобно и красиво, рядом располагалось маленькое озерко, в котором очень приятно было искупаться вечером после работы. С прошлого года остался уютный и просторный шалаш, целая маленькая комната, в центре там можно было стоять во весь рост, наложили только на наклонные стены снаружи побольше сухого сена, сверху свеже накошенной осоки и прижали попарно связанными вверху жердями.
За два дня прилично накосили, отец, мать и я. Отец был в отпуске, а тут его срочно вызвали на работу, кто-то там заболел и пришлось сделать перестановку. За ним приехали на мотоцикле, нас с матерью тоже хотели увезти, но все бросать наобум без присмотра было как-то не с руки. Короче, я остался один, а отца убедили, что через день он освободится и мне придется одному ночевать на покосе только одну ночь. На самом деле я провел в одиночестве три ночи и только на четвертые сутки приехал отец на велосипеде.
Родители уехали перед обедом, несколько обеспокоенные моим положением, надавали мне кучу советов. Я делал вид, что в этом нет ничего особенного, помахал им вслед рукой.
Оставшись один, я обошел границы покоса, зашел в несколько перелесков на предмет нахождения там грибов, ничего не нашел и вернулся в шалаш. Там оставалась еда, приготовленная матерью, но уже завтра мне придется позаботиться об этом самому.
Перекусив, я взял литовку и выкосил порядочный кусок дальней поляны. Похвалив себя за трудолюбие, я пришел в шалаш, повесил литовку на ближайшую березу и пошел на озерко с ведерком за водой. Это было совсем маленькое круглое озерко, шириной шагов двадцать пять-тридцать, начерпал чистой, прозрачной воды и не удержался от соблазна искупаться. Вода теплая и в самом глубоком месте не скрывала с головой. Сейчас этого озерка нет и покосов нет, а располагаются лесопосадки.
Настал поздний вечер, я устроился в углу на подобии постели. Дверей в шалаше не было, а отворачивали, когда надо, прибитый сверху кусок брезента. Я закрыл глаза и сразу стал ощущать беспокоящие звуки, прислушивался и старался определить — вот это рядом стоящее старое дерево заскрипело, это каркнула какая-то птица, а это, скорее всего, шумят верхушки деревьев, колыхаемые слабым ветром. Незаметно я уснул.
Проснулся я, когда солнце поднялось над верхушками деревьев. Тепло, светло, хорошо, вообще здорово. Я выскочил из шалаша, громко закричал, даже закружился по поляне в приступе какого-то телячьего восторга. Слабенький ветерок едва шевелил ветви берез и осинок, несколько маленьких белых пятнышек облаков затерялись на необъятном небосводе. Несколько минут продолжалось такое вот восторженное состояние, наконец я успокоился и начал готовиться к чаепитию. Развел костер, его разводили всегда на одном и том же месте, повесил над ним котелок и стал прикидывать распорядок дел на сегодня.
Конкретного задания мне никто не давал, просто надо было находиться и посматривать. Могли появиться пакостники и разломать или даже сжечь балаган или шалаш, такое иногда случалось.
В 50-е годы часто происходили судебные процессы, на которых рассматривались дела выявленных и разоблаченных пособников фашизма, бывших полицаев, старост, в той или иной мере сотрудничавших с оккупантами. Чаще эти процессы происходили в Ростове или Краснодаре. В киножурналах можно было видеть еще совсем не старых мужиков, их опознавали местные жители, порой страсти кипели прямо на экране. Не так уж мало было таких людей, возможно, вина некоторых была совсем небольшой, но тут уж они попадали, как говорится, под горячую руку. Наши фронтовики с большим одобрением встречали жесткие приговоры.
