Дядя Гриша с большим скепсисом относился к такого рода нововведениям. Я и младший его сын Витька пытались убедить его в том, что начинается совсем другая жизнь, где все, что делается, для лучшей жизни для нас и для всех. — Нет, ребятки, — отвечал дядя Гриша, — не получится у вас ничего. Много в людях скверны и ничего с этим не сделаешь. Не тот у нас сейчас народ, не то время, чтобы с ним так шутить, — и начинал рассуждения о том, что одни будут работать, а другие сядут на шею и ножки свесят. Много он говорил, хотел высказаться о наболевшем хотя бы перед нами, сейчас я вижу, как во всем он был непреклонно прав.
До этого времени, конца 50-х годов и спустя еще лет десять, можно было примерно определить, каким был Вагай на момент завершения железнодорожного строительства и начала регулярного прохождения поездов по вновь построенному пути, то есть на 1912-й год. Старожилы рассказывали, что в те годы на станцию каким-то образом попало, уточнить это теперь вряд ли возможно, много саженцев диковинных на то время тополей и кленов, неизвестных в Сибири, во всяком случае, в нашей местности. Сначала их посадили во всех палисадниках казенных каменных строений, а потом во дворах вновь построенных или перевезенных из соседних деревень домов. Несколько коротких улочек по обе стороны железной дороги могли похвастаться такими посадками, а в следующих за ними домах и других строящихся улицах такие деревья уже не сажали, возможно, они кончились, да и мода на них прошла.
Когда лет через сорок с лишним мы ходили по таким старым улицам, замечали, идешь, по правой, к примеру, стороне — в восьми или десяти палисадниках перед домом стоят высокие тополя, а дальше, в следующих сорока и больше домов, таких деревьев нет.
Через пятьдесят лет эти деревья вымахали в высоту некоторые метров на двадцать, стали засорять ограду, мешали протягивать электропровода. От сильных весенних ветров ломались толстые ветки и верхушки. У одного каменного здания вырос здоровенный клен, ветки у него ложились на крышу. Взрослые замечали, как их ребятишки, рискуя сорваться с пяти-шестиметровой высоты, переползают по этим веткам на крышу, и от этих деревьев стали избавляться. Ребята немного постарше, привязывали веревки в определенных местах и перелетали с ветки на ветку. При этом они издавали крики, подражая Тарзану, до середины пятидесятых в клубе еще показывали фильмы с таким героем, дикарем из джунглей.
В этом году ребят, которым исполнилось четырнадцать лет, вызывали в районный военкомат, для предварительного ознакомления и обследования. Приписное свидетельство тогда выдавали в шестнадцать лет, и работникам военкомата можно было, наверное, этого не делать. Но они взяли на себя такую заботу, пришли повестки мне и многим моим ровесникам. Ко мне прибежали четверо моих приятелей, и мы стали обсуждать такое событие. В повестках было указано — явиться такого-то к восьми ноль-ноль в районный военкомат. Между тем поезд, с которым удобнее всего было приехать, отправлялся из нашего поселка почти в восемь утра, полчаса в дороге, да от вокзала идти минут сорок, так что к назначенному времени здорово опаздывали. Поезд же более ранний отправлялся ночью, в двенадцатом часу. Посоветоваться особо было не с кем. Я спросил отца, когда он пришел с работы, он ответил — тут, ребята, дело такое, вам к армии готовиться, и начинайте с этого момента соображать, думать сами. Стояло начало ноября, снегу уже навалило порядочно, и морозы переставали быть легкими.
Вечером мы устроили совет. Я склонялся к мысли, что зачем себе лишние неловкости устраивать. Мы пацаны, еще несовершеннолетние, мы не виноваты, что нет поезда, который привез бы нас вовремя, а торчать ночь на вокзале — удовольствие не только ниже среднего, а и начального, если оно есть. Дружок Толя соглашался со мной. Зато остальные трое были настроены более воинственно. — Ты знаешь, какие в армии бывают трудности, — горячился Юра Новиков, симпатичный паренек повыше всех нас, — вот мне брат рассказывал, когда служил, что у них было. А мы забоялись вовремя к месту прибыть.
В общем, трое были за то, чтобы поехать пораньше, а меньшинство, как принято считать, подчиняется большинству, и в начале двенадцатого, уже в темноте, мы были на вокзале. Там мы увидели гораздо меньше ребят, чем позавчера утром, когда в школе раздавали повестки. И еще несколько, увидев такую картину, ушли домой, чтобы уехать утром. Осталась наша пятерка, да еще человека четыре, у которых в райцентре находились родственники и им было, где переночевать. Мы посмотрели на Юру, который нахмурился, стиснул зубы и молчал. Ну что ж, ладно, промаемся как-нибудь, что уж тут такого страшного.
Наконец прибыл поезд, мы сели в полупустой вагон и поехали в райцентр. В окна было видно лишь горящие фонари да кое-где светящиеся окна. Как-то неуютно себя чувствовали, молчали, и даже Юра не произнес ни слова.
