Эти деньги Михаил Петрович явно отрывал от своих, но меня это не волновало. Я оказался прав в том, что нужен ему больше, чем он мне. Последовавший за этим разговором заказ был принят мной уже на новых условиях.
Теперь пора было подумать о машине. Довольно быстро я приглядел тачку, слегка подержанную «бээмвэшку», выглядевшую, как мне было нужно: не бедно и не шикарно. Водить я выучился ещё до армии у своего приятеля, который лихо гонял на отцовских Жигулях. Ходить на водительские курсы у меня не было никакого желания, права я купил у капитана-гаишника, который своей алчной рожей показался мне подходящим для подобной операции. Исключительно от нечего делать я записался на дневные курсы английского, это отчасти решало проблему дневного времени, а заодно облегчало ответ на Любины вопросы, почему у меня так много свободного времени.
Работа шла своим чередом. За полгода после памятного разговора с Михаилом Петровичем я выполнил три заказа, получив соответственно двадцать пять, тридцать и тридцать тысяч. Угрызения совести меня уже не мучили совершенно. Помимо естественного привыкания, а человеку свойственно привыкать ко всему, действовали также разговоры, которые я слышал, гуляя по городу. Все они были в одном ключе: «Честных людей не убивают. Убивают тех, кто нахапал и с кем надо не поделился. Туда им всем и дорога».
Так же постепенно я начал привыкать к дорогой одежде и дорогим ресторанам. Чемодан у меня под кроватью постепенно наполнялся пачками денег с портретами американских президентов, надо было думать о более вместительном и безопасном хранилище. Здесь без Михаила Петровича я обойтись не мог и собирался в ближайшее время поговорить об этой, ставшей насущной, проблеме. Но на следующей встрече Михаил Петрович не дал мне заговорить, а начал сам, причём не без редкой для него торжественности. По случаю дождя мы встретились в облюбованной для подобных случаях кафешке.
– С заказом, о котором ты сейчас услышишь, ты, Кирилл, можно сказать, переходишь на новый профессиональный уровень. Это, к слову сказать, касается и оплаты. Человечек, твой будущий клиент, прожил не столь долгую, сколько бурную жизнь. Посмотришь на него – ничего, вроде, особенного, кроме наглой и противной морды, а между тем тот крупный чиновник с Чайковского рядом с ним не более чем средневес рядом с тяжеловесом. Деньги, которыми он распоряжается, тебе и во сне не снились, но при всём его весе и влиянии нет во всём свете человека, который называл бы его по имени-отчеству. «Папа» – и всё. Просто «Папа».
– Ого, – сказал я, – а за этого «Папу» меня не разделают на шашлык? Уж больно велика фигура.
– Велика фигура, да дура, – откликнулся Михаил Петрович. Убрать его, врать не буду, не просто. Не просто, но, представь себе, почти безопасно. Если не попадёшься на месте, о дальнейшем можешь не беспокоиться. Этот «Папа» за последние несколько лет успел так крепко нагадить и своим конкурентам и своим «друзьям», что о его безвременной кончине не один человек не пожалеет, а бог знает сколько вздохнут с облегчением. Конкуренты обрадуются, наследники начнут делить наследство, а твоё дело – думать, куда инвестировать полученную за это дело сотню. Сотню тысяч, как одну копеечку, то бишь один цент.
После этого я думал только о задании. «Папу», конечно, охраняют. Охраняют днём и ночью. Охраняют в спальне и в толчке. Подсунуть взрывчатку в его автомобиль, проверяющийся перед каждой поездкой, наверное, сложно, но это был не мой путь. А вот от пули киллера никакая охрана защитить не сможет. И криминального пахана не больше, чем американского президента. Полученная мной от Михаила Петровича информация требовала пристального изучения и размышления. Одна подробность показалась мне заслуживающей особого внимания. Это была ниточка, за которую можно было потянуть. Как известно, у всех великих были свои слабости. У «Папы» тоже была своя. Оказывается, «Папа» коллекционировал фирменные пепельницы. Но не всякой фирмы, а только гостиничные. Из всех гостиниц, где он останавливался, а также гостиничных ресторанов, если знакомство с гостиницей ограничивалось им, «Папа» выносил пепельницу, трепетно прижимая её к груди. Не известно, какой мистический смысл вкладывал от в этот предмет, но его шестёркам было известно, что если «Папу» задерживали на месте преступления, он не хватался за пистолет и строго-настрого приказывал свите не выступать, а сам каялся в замеченном обслугой проступке, извинялся, и в конце концов выторговывал желанную пустяковину иногда за очень приличные деньги.
