– Объясняю тебе ситуацию. В том особняке, где мы с тобой посетили Афоню, я объявил, что район Сенной занят. Все солидные бандюки – ты обратил внимание на новые выражения в нашем великом и могучем: «солидные бандюки»? – так вот, все они приняли моё сообщение как данность, но в гнилом их сообществе всегда попадаются уж совсем гнилые звенья, которых они сами называют «беспредельщиками» – ещё один языковой перл. К слову сказать, появлению этого перла я рад – уж очень точно он передаёт суть явления. А таких вот беспредельщиков обязательно тянет всякое обстоятельство проверить на излом – а действительно ли то железное слово – железное, а не из прутиков или верёвочек связано. Иногда, правда, якобы железное слово и впрямь оказывается тряпочным, тогда горе человеку, который его дал: не только всё отберут, но и на четыре кости поставят, говоря словами тюремной фени. Мы, как ты понимаешь, себе этого позволить не можем. А вот и Сергеич. Поезжай, не беспокойся. Не позже сегодняшнего вечера увидимся. Ничего не забыл? Ну, жми.
Там, куда мы приехали, всё произошло в точности так. Как предсказал Дмитрий Павлович. В ментуре меня продержали недолго, обращались как со свидетелем, не хамили, а когда привели подозреваемого, чьи отпечатки нашли на пистолете – и вообще потеряли ко мне всякий интерес, не забыв, правда, подробно записать показания. Позже я имел возможность убедиться, что репутация Дмитрия Павловича в криминальных кругах была исключительно высока. О нём говорили, что он сначала стреляет, потом думает. Это в их кругах была высочайшая характеристика, хотя на самом деле Дмитрий Павлович и стрелял (не важно, что иногда не своими руками) и думал одновременно.
Как-то раз он спросил: Ты в Афгане где служил?
– Под Кандагаром, – сказал я, – иногда кидали в район Герата, иногда куда-то ещё, я и названий не помню. Но в основном под Кандогаром.
– А мой в районе Кабула, – сказал Дмитрий Павлович, – столица, спокойное место. Там и погиб. Закопали духи в какой-нибудь яме. Но мне, чтоб не скучал по сыну, прислали фотографию головы – на белом полотенце. Адрес как-то узнали – нашла меня в Ленинграде. С тех пор ношу с собой. Как почувствую, что злость во мне тает, так достаю и смотрю. И снова злости полный организм. Ты думаешь, против афганцев – так вот ни чуточки. Против тех человекообразных идиотов, которые эту херню затеяли, и тем страну, и так на ладан дышавшую, окончательно развалили. У меня по работе информации самой правдивой было невпроворот. Какая у нас страна могучая, я знал: всё в ней давно сгнило – и танки, и ракеты, и, главное, люди. Когда пришли реформаторы, я обрадовался: давно пора. Но они оказались не многим лучше тех, кто рулил до них. Эти всё и доразвалили. И остался у меня выбор: плюнуть на всё и не принимать ни в чём участия. В этом случае оставался я с крупной пенсией, на которую через год можно было прожить – и то с трудом – неделю. А у меня семья хоть и поубавилась, а всё равно кормить – и больную жену и двух дочек – надо. В этом случае следовало мне надеть на пиджак все свои ордена и идти к ближайшей станции метро, где и встать с протянутой рукой: «Подайте ветерану разведки!». А второй путь – это тот, на котором мы с тобой в данный момент стоим и который более или менее удачно топчем. Этот наш разговор, а точнее, мой монолог, я тебе рекомендую тотчас забыть и никому о нём не рассказывать. А ещё дополнительно рекомендую – никогда о нём не забывать и время от времени обдумывать.
Помолчав, сказал:
– А ты на моего немного похож… Всё. Свободен. Надо будет – вызову.
Монолог был похож на прощальный, так вскоре и оказалось. Через месяц Дмитрий Павлович сказал:
– Убываю в командировку. Далеко. Думаю, длительную. Там кто-то решил, что у него удельное княжество, может делать, что левая нога захочет. Надо этого князька поставить на место да и вообще навести порядок. С новым начальством уж как-нибудь сработаешься. Будь здоров и не поминай лихом. Лихом я его и не поминал: из всех моих начальников – бывших и будущих – он показался мне самым человечным, в его отношении ко мне – так мне казалось – проглядывало что-то товарищеское – не товарищеское, но что-то в этом роде.
Я начинал себя чувствовать кадром со стажем: шутка ли – пересидел трёх шефов. Новый был не похож на предыдущих, так я на своём опыте узнал, какое разнообразие кадров существовало во всемогущем когда-то КГБ. Новый производил не впечатление, а впечатления: то есть не одно, а несколько. Слегка за шестьдесят, неизменно вежлив, только иногда это была вежливость душевного человека, почти «своего парня», а иногда вежливость удава, который спокойно прикидывает, проглотить тебя сразу или чуть погодя. Даже его имя – Георгий Карпович – казалось странноватым: где Георгий, а где Карп…
Один раз, зайдя к нему по вызову, я застал в кабинете молодого человека примерно моего возраста. Черты лица немного напоминали кавказца, но было ясно, что он не кавказец, скорее, всё-таки русский, да и неистребимый акцент тоже отсутствовал.
