– Начальство завтра, – сказала она, – когда буду отдавать деньги.
– Строго между нами, – спросил я, когда, уже нагруженные покупками, мы ловили такси.
– Шестнадцать, – прошептала она тихо и испуганно посмотрела на меня, ну и что? Сейчас с шестнадцати можно…
– Не нервничай, – сказал я, – нас с тобой никто не арестует, а если арестует, есть у меня против них волшебное лапское слово.
– Как это лапское, – спросила она, снова повеселев.
– А это такое, которое в нужный момент произносит большой начальник с большой мохнатой лапой. После чего все низко кланяются и говорят, что они больше не будут.
У меня дома Яна первым делом воскликнула: – Господи! А пылищи-то! – Я, честно говоря, считал свою квартиру довольно ухоженной, но на пыль действительно как-то не обращал внимания: ну, лежит и лежит, есть не просит.
– Быстренько давайте тряпку, – скомандовала Яна, – в такой атмосфере можно заболеть. Знаете, сколько в пыли бактерий? На роль тряпки сгодилась старая майка. Выговор у Яны был явно не петербургский, но не раздражающий, а, наоборот, приятный. Не поручусь, что разобрался правильно, но казалось мне в нём что-то от центральной лесной России. Скажем, вместо «всё талдычит и талдычит» она говорила «всё долонит и долонит» – и мне чувствовалось в этом слове что-то от столярного долота, нежно долбящего какое-то мягкое дерево.
– Ладно, – сказал я, – если тебе так не терпится хозяйствовать, – вытирай пыль, а я пошёл на кухню готовить нам с тобой роскошный ужин.
Яна управилась, конечно, быстрее меня, и на стол мы накрывали вместе. Должен добавить, что включил торшер, плотно задвинул занавески и отключил телефон, на случай незапланированного Дашкиного наезда, она иногда, хотя и редко, откалывала такие штуки. Итак, водка «Абсолют», шампанское, кагор (учитывая вкусы и возраст моей гостьи), твердокопчёная колбаса, колбаса отдельная (по просьбе Яны), балык, ветчина. На десерт коробка шоколадных конфет и по тройке эклеров и заварных.
– Останешься до утра, – сказал я, когда мы разливали по первой. Себе – полную стопку Абсолюта, ей – полбокала шампанского. Она не возражала, но что-то тревожное мелькнуло у неё в глазах.
– Не беспокойся, – сказал я, правильно расценив её тревогу. – Я расплачусь сейчас.
Полез в карман и вытащил пять тысячных купюр.
– Это тебе, а своему шефу отдай только, сколько положено и не больше. Ну, за что пьём?
– За ваше здоровье, – сказала Яна, церемонно поднимая бокал, и, кажется, вполне искренно.
– Не пойдёт, сказал я, – с моим здоровьем всё в порядке. Мы выпьем за тебя, за то, чтобы тебя нашёл хороший порядочный человек, за то… как твоё настоящее имя, не для… а для мамы и папы?
– Люда, – сказала она, – я почувствовал мелкий укол. – Для мамы и сестры. Отца я даже не помню.
– Значит, – сказал я, – мы пьём за то, чтобы милая и красивая девочка Люда рано или поздно нашла своё счастье.
Ночью я притянул к себе её девичье, но уже хорошо развитое тело, и стол поглаживать и обцеловывать её груди, плечи, бёдра… Но когда дошёл до самых потаённых интимных мест, она вдруг вздрогнула. Это явно была реакция не стеснительности, а боли.
Что с тобой, – спросил я, – тебе больно?
– Нет-нет, ничего, – испуганно сказала она, – извините.
– Но я же вижу, что больно. Ну-ка рассказывай.
– Ничего страшного, – сказала она, – вы только не подумайте, что я больная. Просто позавчера у нас был субботник…
Что такое «субботник» я знал. Это когда менты, крышующие проституток, привозят их скопом в отделение, и всем наличным составом используют (естественно, бесплатно) их всех вместе и каждую в отдельности. С присущей этой жлобской публике деликатностью.
– Ладно, – сказал я, – не переживай, давай поспим, утро вечера мудренее.
И утром, когда мы проснулись, я со всей осторожностью сделал то, что не сделал вечером, и моя молодая гостья уже не вздрагивала, а принимала в нашем обоюдном действии самое активное участие.
В девять она заторопилась:
– Ой, мне пора.
– Подожди, позавтракаем.
– Нет, мне деньги сдавать. Гена не любит, когда мы опаздываем.
– Ну, хоть бутерброд.
Пока она одевалась, я сделал ей три бутерброда с ветчиной. Один она сжевала на ходу, два я положил ей, хорошо завернув, в сумочку, где уже лежали полученные от меня деньги, и ещё раз предупредил: деньги для своего мерзавца положи отдельно, а то лишишься всех. Ни адреса, ни телефона я не спрашивал – зачем? Она рассказала, что снимает трёхкомнатную квартиру на шестерых, по две девочки в комнате. Компаньонка у неё хорошая, не скандалит и даже заступается во время квартирных разборок, не то что у Нюрки: ту её сожительница бьёт и даже иногда отнимает деньги. Из окна я показал ей как пройти к автобусу и нежно поцеловал на прощанье. Мне было искренне жалко эту бедную шестнадцатилетнюю девочку, потому что, несмотря на свой тост, я не видел в её будущем ничего хорошего. Как, впрочем, и у себя самого.
