Девочки играли в собачку-драчку, отбирали друг у друга мячик, Ангелина оказалась особенно цепкой, ее уронили, возня продолжилась в партере, все нормально: Ангелина хохотала, остальные тоже – но тут явилась бабушка Ангелины. Лена видела ее пару раз, классическая такая бранчливая бабка, в кофте, платке и при клюке, с родителями неумело умильная, с внучкой суровая. И беспощадная, оказывается, к ее обидчикам. Она бросилась на защиту Ангелины, раскидала девчонок, обложив их «плохими словами на хэ и бэ», а Сашу, которая в горячке не успела переосмыслить ситуацию и, как и Ангелина, не выпускала мяч, стукнула клюкой по руке.
Пока девочки рассказывали, Саша рыдала так, что у Лены даже толстый подплечник блузки промок насквозь, но время от времени заглядывала матери в глаза, вопросительно и требовательно. Зачем, Лена сперва не поняла. Она решительно встала – Саша тоже вскочила и покачивалась рядом, икающе всхлипывая, – и сказала: «Так, давайте-ка поговорим с Ольгой Константиновной». Но Ольги Константиновны, Сашиной классной, сегодня на продленке не было, с девочками занималась юная практикантка Алиса Андреевна. В момент инцидента она отправилась сдавать на руки родителям первоклашек и до сих пор не вернулась.
«Ну хорошо, – решительно заявила Лена, – завтра разберемся и с этой бабкой, и с Ангелиной, и с Алисой вашей Андреевной». «Мама, давай сейчас, – требовательно сказала Саша сквозь легкое подвывание, в которое перешел ее взрыд. – Давай пойдем в милицию».
Тут Лена растерялась. Она посмотрела на дочь и спросила: «Точно в милицию? Я же с работы, может, завтра?..»
Саша замотала головой и упрямо повторила: «Пойдем в милицию, сейчас. Пусть ее арестуют».
Она несколько раз кивнула, словно вслед за матерью прогнала в голове несколько мрачных вариантов развития событий и убедилась в их необходимости.
«Сашенька, – сказала Лена осторожно, – ее же в тюрьму посадят, бабку Ангелины. А она старенькая, умрет там».
«Так ей и надо, – безжалостно отрезала Саша. – Какое она имела право меня бить? Бить никого нельзя, особенно чужих детей».
«Особенно палкой», – подсказала одноклассница Юлька.
Лена погладила дочь по спине и сказала: «Девочки, за вами пришли уже, наверное, вы бегите. Спасибо вам большое».
Девочки ушли, озираясь и сгорая в почти заметном невооруженному глазу пламени любопытства. А Лена принялась обрабатывать Сашу.
Если бы от удара остался синяк, Лена, конечно, сорвалась бы и обеспечила рехнувшейся бабке если не арест, то множество неприятностей, и уж точно сделала бы так, чтобы она за гаубичный выстрел обходила школьный двор и отдельно взятую Сашу. Но синяка не было, и припухлости не было – была маленькая красная полоска, которая за время беседы растворилась окончательно. Портить из-за этого жизнь несчастной злобной бабки, карьеру Алисы, репутацию школы и отношения Саши с одноклассниками Лена не хотела.
Она все честно и обстоятельно объяснила Саше. Про несчастную старость. Про злость, которая сама себя наказывает. Про то, что жаловаться не очень хорошо не только потому, что от этого плохо человеку, на которого пожаловались, но и потому, что от этого плохо человеку, который пожаловался. Про то, что порядочный человек не должен хотеть несчастья другим, даже тем, кто ему навредил. Про тюрьму, которая придумана как самое ужасное место в мире. Про ябед, которых никто не любит. Про Алису Андреевну и Ольгу Константиновну, у которых могут отобрать часть денег из зарплаты или даже выгнать с работы. Саша слушала, сжав губы, кивая невпопад и вытирая слезы движением, от которого у Лены вполне ощутимо и очень неприятно лопался еще один и еще один лоскут сердечного клапана, – а потом упрямо шептала сведенными губами: «Ну и пусть. Ну и пусть ее посадят. Ну и пусть их выгонят. Ну и пусть буду ябеда. Ну и пусть ее накажут».
Бабка Ангелины умерла через год или полтора. Лена узнала об этом случайно, Ольга Константиновна однажды после родительского собрания заметила, через запятую с тем, что дела у Ангелины в другой школе, куда она перевелась после второй четверти, идут не особо. Впрочем, она и в Сашином классе не блистала. Лишний повод не вспоминать.
Лена и не вспоминала – вслух. Она никогда не возвращалась к разговору на эту тему с Сашей. С Митрофановым тоже – одного довольно нервного обсуждения хватило. Но Лена жила с этим случаем постоянно, как живут с занозой, засевшей слишком глубоко, чтобы вытащить, при этом не в слишком беспокойном месте, – и иногда застывала, заново убитая Сашиными мокрыми глазами, Сашиными сведенными губами, Сашиным шепотом, Сашиным «ну и пусть».
Лена так и не смогла уговорить, убедить, заболтать дочь. Ничего не смогла. Просто сказала «Ладно, всё», – и они пошли домой и больше ни слова друг другу по этому поводу не сказали.
Сейчас она не могла ни убедить, ни уговорить Ивана.
