Рядом лежит чужой почти незнакомый мужчина, совершенно голый, как и Лена. Это напрягает.
Этот мужчина по-хозяйски лапает Лену – причем делает это во сне, неосознанно, на телесном уровне демонстрируя, кто здесь хозяин, который может позволить себе решительно все. Это неприятно и неуместно.
Час назад Лена и впрямь позволяла этому мужчине все – да и сама делала многое из того, что в свое время с трудом заставила делать себя для любимого, единственного и выученного наизусть мужа. Это странно, но, наверное, нормально.
Более того, три часа назад Лена сама, что называется, добилась этого постороннего мужчины: впервые в жизни решила тупо нажраться в кабаке, сунулась в первый попавшийся с вывеской поярче, свободных столиков не нашла, поэтому, осмотревшись и поколебавшись между вариантами с двумя дамочками чуть постарше ее и несколькими мужиками, выбрала было самого зачморенного толстячка, потом решила, что он-то точно маньяк, обругала себя и подсела к самому видному, пусть и со старательно поставленным промеж залысин чубчиком. Видный оказался вежливым, потом – неглупым, потом – любезным, потом – милым, потом – нежным.
Вечер удался. Теперь стыдиться всю жизнь. И того, что случилось, и того, как, но главный повод для стыда – что Лена стыдится, хотя стыдиться нечего. Вообще.
Стыдится она не того, что трахалась с чужим мужчиной, не того, что с почти незнакомым, а того, что не с Митрофановым. И что Алексей на Митрофанова не похож ни внешне, ни манерами, ни, так сказать, образом действий. У него другая кожа, другое сложение, другой запах, он по-другому начинал, по-другому кончал, издавал другие звуки – и все это было неправильным. Вернее, представлялось неправильным дуре Лене и ее дурацкому организму, который за двадцать лет приучил себя к тому, что еда бывает разных типов, питье тоже, и даже мыться можно не только под душем и в ванне, но и в бане, из тазика или возле ручья в последнем идиотском походе, в котором она едва не заработала хронический цистит, – но вот соитие происходит с одним человеком и по одному сценарию. Человек ушел, сценарий сгинул, а организм сбоил и действовал на нервы.
Поэтому Лена лежала и считала: и двадцать три, и двадцать четыре. Чтобы успокоиться. Чтобы уравнять свое возмущенное дыхание не с дыханием неплохого вроде человека, который старался ублажить ее не меньше, чем себя, а с собственным идеальным и отвлеченным. Чтобы дождаться, пока рехнувшийся организм устаканится, пока неплохой человек уснет окончательно, пока, быть может, не придет какое-то озарение, сопоставимое по силе со случившимися несколько часов назад «Нажраться!» и «Расслабиться и посмотреть, что будет!» – но способное привести к небессмысленным и менее тоскливым итогам.
Озарения не случилось.
«И двести девяносто девять», подумала Лена, осторожно сняла с себя твердую горячую руку Алексея и пристроила ее лежачим полицейским на нейтральную полосу простыни. Встала, подхватила одежду и косолапо, чтобы не липнуть подошвами к линолеуму, прошла в ванную.
Лена быстро ополоснулась, заодно протрезвела: дожидаться, пока вода стечет и потеплеет, не стала, так что пришлось давить оханье и свирепо растираться небольшим полотенцем. Зеркало в ванной было малюсеньким, но не показывало ни особой потаскушности, ни засосов, синяков или припухлостей. Отражение было почти пристойным, если не считать чуть поехавших и покрасневших губ и слишком блестящих глаз. Подмышки и прочее, кстати, можно было вчера еще разок побрить, деревня такая, и корни прокрасить, а то вон, пегое уже поблескивает тут и тут, ну да ладно, никто и не заметил. Спонтанность, натиск и нерастраченная страсть отличают даже недозрелых баб-ягодок и мужиков с фаллическим типом прически. Они ка-ак кинутся.
Коли не удалось рассмотреть, Лена попыталась прозвонить и прослушать ощущения тела и – души не души, но что там блудницам среднего возраста ее заменяет. Организм как-то отреагировал на то, что хозяйка только что резко поменяла статус?
Нет. Все стандартно. Кровь гудела ровными толчками, кожа чесалась и шагренево ползла к хребту после гиперхлорированной воды, низ живота перестал сладко ныть и расслабился, выше не мог улечься ужин – вино его баламутило, похоже.
Лена старательно подумала: я трахалась с Алексеем. Формулировка ей не понравилась. Лена подумала еще старательней: «Алексей – мой любовник», – и сама скривилась от неловкости. Иных чувств, кроме копирайтерского ступора, не возникало. Может, потом возникнут, подумала Лена, стала аккуратно одеваться – и застыла в одной из самых дурацких поз, обилие которых приходится освоить всякому, кто носит колготки.
