У Лены в голове опять развернулась, расставляя череп и выжигая изнанку глаз, позавчерашняя картина: Саша и Ксюха лицами в старый обеденный стол свекрови, синеватыми лицами с голубыми веками, это стало видно, когда Лена попыталась поднять девчонок, Матвей на боку поверх перевернутого стула, а Алекс навзничь в зале. И Лена, пытаясь не упасть от ужаса и онемелого шара внутри черепа, звонит в скорую, а потом мечется по квартире, а шар перекатывается в голове, нажимая только на две точки, одна топит все в ненависти, вторая – в ужасе. Ненависть к парням, которые явно устроили тут коллективный прием наркотиков с передозировкой, а ужас не только от того, что Саша умирает, но и от того, что это наркотики, а Лена не может, не успевает, не умеет сообразить, надо ли их прятать, чтобы не докопалась полиция, или оставить, чтобы врачи не теряли времени на выяснение причины. А потом Лена натыкается в кармане на подаренный Алексом пробник, почти не думая, сует его в кофе, суетясь, настраивает приложение в телефоне и бесконечно долго рассматривает страшные цифры на багровом фоне, а потом, сообразив, звонит всем подряд по всем записанным в телефоне и в голове номерам и пишет во все группы, что нельзя, нельзя, нельзя пить воду из-под крана, а все уже и так знают, и за окном на все лады ревут «скорые», мчащиеся по вызовам во все стороны.
Забыть, забыть.
– У него печень больная с детства, – продолжила Ксюха. – Он желтухой болел, поэтому даже не пил никогда, оказывается, сам всех угощал только. Поэтому не вытащили, врачи говорят. Саш, можно, пожалуйста, я в палату пойду? До свидания, Елена Игоревна.
– Ксюш, – сказала Лена.
– Я нормально. Спина просто болит. И Алекса жалко.
Она пошла. Саша тихонько завыла, уткнувшись Лене в плечо мокро и жарко.
– Ох, Алекс-Алекс, – прошептала Лена. – Бедный мальчик.
Как хорошо все-таки, подумала она, что его так называли, а не Сашей. Я бы не выдержала. И как хорошо, что не Саша…
Она вцепилась себе в висок, чтобы выдавить и эту мысль, и эту возможность.
Саша оторвала мокрое красное лицо от ее пуловера и отчаянно посмотрела на Лену – как смотрела в детстве на пике тогдашних трагедий вроде сломанной куклы, некупленного телефона или запрета идти с ночевкой к Лизке, тогдашнему аналогу Ксюхи.
– Мам, он хороший был, а я ему даже… – сказала Саша, кривя губы, и снова заплакала, как маленькая.
Ну и слава богу, подумала Лена, не желая догадываться, чего Саша ему даже, видимо, не позволила. Лене достаточно было подразумевавшегося «не». Не позволила – значит, будем жить дальше. Отревемся, успокоимся и будем.
Она обняла дочь, чуть покачала ее – включился рефлекс колыбельных лет – и спросила, повинуясь извилистой прихоти мысли:
– Ксюша про Матвея говорит что-нибудь?
– Ничего не говорит. Не упомянула ни разу со вчера. Как нет его.
– Его, считай, и нет, – осторожно сказала Лена.
– Да. И это хорошо на самом деле. Ничего не держит.
Лена, запаниковав на всякий случай, осторожно сказала:
– Что значит «не держит», Саш? Последний мальчик, что ли, в Сарасовске? Да и здесь полно, завтра же познакомится – и снова счастлива-весела, Ксюшу не знаешь, что ли? Еще, глядишь, здесь застрянет.
– Чтобы вот этим дышать? Нет уж. И я тоже не буду. Не могу я, мам. Не могу здесь. Уедем.
– Уф, – сказала Лена с облегчением. – А я-то… В смысле, в Сарасовск? Там, конечно, возможностей…
– Да чего Сарасовск, я уже там. Какие, мам, возможности – не воняет, и то спасибо, конечно, но и там отстой. Мы в Москву или за границу хотим.
– И что там делать? В Москве-то ладно, а за границей… Язык у тебя, конечно, есть…
– Мам, ну ты же видишь, что здесь и как. Я хотела, чтобы дом как секретик был, помнишь, ты рассказывала? Чтобы даже если далеко уехал, всегда можно вернуться, раскопать. Порадоваться. А сейчас раскапывать противно. Черви и помойка. Везде. Здесь в прямом смысле, там – в переносном. Они всё украдут и продадут, остальное засрут и уедут, а нам оставайся? Лучше мы пораньше уедем.
– А мы? – спросила Лена, постаравшись улыбнуться.
– Устроюсь – заберу тебя, если захочешь. Но ты же не захочешь, и папа не захочет тем более… Опять начнете: это наша Родина, где родился, там и пригодился, это все. Пригодился, ага. Пригодился тот, у кого папа генерал или чей надо друг. А вы у меня чего-то не удались.
– Ну прости, – поспешила сказать Лена, пока Саша не добавила то, что собиралась, про развод, понятно. – Впредь будем стараться лучше.
Саша махнула рукой и добавила:
– Тут-то ничего не осталось, нам точно, да и вам. Даже ты спорить не будешь, правильно?
Лена помолчала, колеблясь, потом все-таки решилась:
