— Это я ещё постарался! Займись-ка делом. Расставь ещё свечи.
— Дик… это поможет?
Тот явно медлил с ответом. Повёл широкими плечами в джинсовой рубашке, похрустел шеей, медля с ответом, и хмуро буркнул в бороду в манере «не задавай дурацких вопросов»:
— Вот и узнаем.
Ответ не внушал оптимизма, но другого выхода Говард не знал.
Но широкий и крепкий Ричард был его нерушимой цитаделью против всех ужасов глухих и тёмных ночей. Ещё с детства, когда дядя Элдред грустно сообщил, что родителей больше нет. Говард уже знал, но каленая правда оказалась горше любых догадок. Говард не знал, как принять жизнь без мамы и папы, но рядом незримо, но чётко маячил старший кузен.
И пока Говард расставлял свечи на тонкой ткани, расстеленной на полу гостиной, то ощущал, как что-то с другой стороны уже тянется к нему тонкими белёсыми пальцами с острыми когтями, нечто зататаившееся в тёмных углах — то ли его души, то ли дома с тонкими стенами.
Как жадный зверь, почуявший запах крови и близкую добычу.
Свет вечерних фонарей за окнами потускнел, а квартира до краёв наполнилась вязкой тишиной. Омертвевшей, холодной.
Безмолвием бездонной глубины, от которой сдавило на миг лёгкие.
Говард наблюдал за крепкими руками Ричарда, пропускавшими слепленную фигурку через дым от зажженных трав. Они тлели предзнаменованием и запоздавшим предостережением, погружая комнату в дымку зыбких иллюзий.
Комната качнулась, как шаткая палуба корабля в суровый морской шторм.
Он почувствовал щемящий и колкий удар где-то в глубине рёбер, а потом — как через него самого протекает вязкий и дурманящий дым, через каждую кость и жилу, забиваясь под кожу.
Чёрный густой дым повалил от жирной и расплавившейся в один короткий миг фигурки в ладонях Ричарда, тот отшатнулся назад, зайдясь в сухом кашле.
Говарду показалось, его пронзили сотни острых раскалённых игл, впившихся до мелких капелек крови на коже, а вокруг вился сонм тёмных духов с омертвевшей плотью, с провалами глазниц, из которых густо стекала чёрная кровь.
Воняло сгнившими водорослями и мертвечиной.
— Х-ховард, — эти голоса не походили на человеческие, они множились снова и снова. — Дайся нам.
Духи кружились и липко прижимались, слизывая выступившую кровь и капельки пота на шее и запястьях. И тут же багрово светились изнутри, получив жидкую дань.
Терзать, крошить, звать за собой. Ночные кошмары, древние проклятья, похороненные в подвалах заброшенных домов заблудшие души. И духи этого мира.
Каждый — его виток линии жизни, вместо которых остались только кошмары о море.
Говард захрипел в отчаянном бессилии, чувствуя, как духи терзают его. Им мало, так мало. Он всегда ощущал их зов, видел отражения в тёмных тусклых зеркалах, в старых каменных стенах. Монстры из глубин, привлеченные его скрытым тёмным даром.
С каждой снятой порчей, упокоением чьей-то души у него всё меньше оставалось колдовства для того, чтобы их прогнать.
Меньше жизни.
Только собственные кошмары с глухим шумом волн. Только смерть. И он стал лёгкой добычей для всех, кто так цеплялся за этот мир, таился злом в щелях. Говард стал для них нитью и проходом в мир.
Вратами. И их надо было сломить, выпить дотла терпкий сок жизни.
Духи не знали, что у врат есть цитадель.
— А ну-ка нахрен идите!
Злой рык Ричарда, кажется, рассек их клубок. Сейчас кузен походил на разъяренного быка с всклокоченной бородой и сжатыми кулаками. Духи метнулись к нему, но тут же взвились сизым дымом от сыпанувшей под них чёрной соли.
Говард смутно видел брата — несколько всё ещё кружили рядом, дым тяжело жёгся под кожей, а дыхание спёрло.
— И-и-гра, — вздохнули духи, — раз, два, кто из вас умрёт быстрей?
Чьи-то когти распороли ткань рубашки и коснулись рёбер, под которыми ещё билось сердце, прочертили со скрипом несколько кровавых полос вниз от шеи до живота.
Говард дёрнулся, но его давило паникой.
Не хватало воздуха, и ему казалось, что тяжёлые руки его топят. Глубже и глубже, сжимая со всей силой горло, а перед глазами поплыли тёмные круги. Почти предсмертная агония, с которой он не справится. Он может чувствовать смерть, но разве этот дар спас его родителей?
Разве справился дядя Элдред?
Он всего лишь корм для рыб.
— Вку-у-усно, — стонали духи, пожирая жизнь. — Ещё. Больше. Ночь будет долгой. Ночь будет полна крови. Ночь будет нашей.
Нет воздуха. Нет ничего. Только мрак и шторм внутри. Только одиночество. Вот порог смерти — холодная бездна, в которой ты тонешь снова и снова, и короткий последний миг становится вечностью страдания. Бескрайней мукой одиночества. Никакого света или облегчения.
До Говарда донесся крик брата.
— Нет! Только не Дик!
Духи пришли по дороге к вратам, выложенной из чёрных кирпичей его дара.
Так пусть и проваливают в самое пекло!
Ведь врата ещё нужны, чтобы защитить цитадель.
Говард рванул вверх из собственной пучины.
Его ногти противно царапнули по мягким обоям, разорвав их в клочья, а в клоаку из багрового свечения и запаха перегноя ударила волна мощи, разметав их по комнате.
