Общее мажорное настроение сценической феерии выразили последние призывные слова — обращение к богу Яриле: «Даруй нам лето!»
Публикация текста Весенней сказки в журнале «Вестник Европы» вскоре после премьеры вызвала в литературных кругах противоречивые мнения. Одна часть современников, среди них писатели И. С. Тургенев и И. А. Гончаров, ряд театральных критиков — была очарована и пленена красотой и выразительностью образов и языка «Снегурочки», художественной фантазией автора и всем волшебно-сказочным миром пьесы. Другая же часть посчитала обращение замечательного драматурга к форме сказки чуть ли не изменой передовому критическому направлению в литературе, где он снискал себе известность и глубокое уважение разработкой сюжетов социально-обличительных. Появились даже высказывания об отсутствии всякого «сценического значения» этой пьесы для русского театра.
Развернувшаяся полемика не касалась, однако, музыки к пьесе, которая стала вскоре любимой у широкого круга слушателей. Более того, она получила на концертной эстраде свою самостоятельную жизнь, для которой уже не нужны были ни пышные декорации, ни яркие, эффектные костюмы.
Прошла премьера, спало напряжение творческой и подготовительной репетиционной работы. Но праздничное настроение не покидало ни участников постановки, ни самого композитора. Возникло желание увенчать окончание работы совместной загородной прогулкой. Петр Ильич предложил одно из своих любимых мест в Подмосковье — Воробьевы горы. И вскоре небольшой консерваторский кружок во главе с Рубинштейном, артистами Самариным и Кадминой в прекрасный весенний день появился среди белевших от цветов садов села Воробьева. Казалось, чудо сказки продолжается, только театральные декорации волшебно обернулись живыми цветущими садами.
Но даже в эти беззаботные минуты отдыха Чайковский думал о новой работе, замысел которой был подсказан ему В. В. Стасовым.
Разговор Петра Ильича с маститым музыкальным критиком и искусствоведом по поводу следующего сочинения Чайковского состоялся в Петербурге, в доме Римского-Корсакова, в самом конце декабря прошлого, 1872 года. Тогда Чайковский обратился к Стасову с просьбой помочь ему в подборе подходящего сюжета, который послужил бы основой для нового программного симфонического произведения. Владимир Васильевич, высоко ценивший увертюру «Ромео и Джульетта», не захотел, вероятно, давать поспешный и необдуманный совет, но обещал серьезно подумать о сюжете.
Чайковский и сам напряженно искал новый сюжет, перебирая в памяти различные литературные произведения, но ни на одном так и не мог остановиться. Вдруг словно бы в ответ на свои размышления он получил письмо от Стасова, который предложил ему сразу три сюжета. Это были «Айвенго» Вальтера Скотта, «Тарас Бульба» Гоголя и «Буря» Шекспира. Петр Ильич, подумав, остановился на последнем предложении. И хотя Владимир Васильевич, желая помочь композитору, даже изложил примерную программу будущего сочинения, дело у Чайковского не заладилось и творческого воодушевления тогда не вызвало. Но все же идея такого симфонического произведения запала ему в душу.
В то лето большую часть июня он провел на Украине, заезжал к сестре в Каменку, а в самом конце месяца, записав в дневнике: «Прощай, Киевская губерния! Как вообще прекрасна природа!» — выехал за границу. Весь июль он пропутешествовал: был в Саксонии, Швейцарии, Северной Италии, посетил еще раз Париж, а оттуда вернулся в Россию. Остановился он в имении своего ученика В. С. Шиловского, пока тот был в отъезде. Недолгие две недели оказались исключительно плодотворными. Накопившаяся творческая энергия словно бы выплеснулась наружу.
«Я находился в каком-то экзальтированно-блаженном состоянии духа, бродя один днем по лесу, под вечер по неизмеримой степи, а ночью сидя у отворенного окна и прислушиваясь к торжественной тишине захолустья, изредка нарушаемой какими-то неопределенными ночными звуками. В эти две недели без всякого усилия, как будто движимый какой-то сверхъестественной силой, я написал начерно всю «Бурю», — вспоминал Петр Ильич.
В этом уже далеко не раннем произведении композитора нет смертельного противоборства двух начал — добра и зла, — итогом которого становится гибель героя или безысходная тоска и разочарование в жизни. В пьесе отсутствуют роковые обстоятельства, довлеющие над поступками героев. Молодым влюбленным — Миранде и Фернандо — не грозит разлука: они, согласно идее самого произведения, заранее предназначены друг для друга.
