Однако одно дело найти объяснение отдельным недостаткам этого жанра, а другое — отказаться или изменить свои художественные убеждения. Чайковский этого так просто делать не умел. Даже в спорах с чрезвычайно энергичным и эмоциональным Балакиревым Петр Ильич не уступал ему своих мировоззренческих позиций и взглядов на искусство. И на этот раз он остался верен своему уже устоявшемуся мнению, что многие первостепенные музыкальные красоты «принадлежат именно театральной музыке, вдохновленной драматическими сюжетами. Ведь если бы не существовало жанра оперы вообще, то не было бы таких шедевров искусства, как «Дон Жуан», «Свадьба Фигаро», «Руслан и Людмила».
«Конечно, — размышлял по поводу категоричности заявлений Льва Николаевича слегка уязвленный Чайковский, — с точки зрения простого здравого смысла бессмысленно и глупо заставлять людей, действующих на сцене, которая должна отражать действительность, не
Несмотря на порой совершенно разные взгляды и в связи с этим довольно горячие споры, встречи их продолжались и взаимные симпатии росли. В один из вечеров, когда стихли словесные баталии, Лев Николаевич попросил своего неуступчивого собеседника сыграть еще раз на фортепиано понравившееся ему Анданте кантабиле из Первого квартета. Чайковский охотно выполнил просьбу. Однако, садясь к инструменту, Петр Ильич опасался, что в таком переложении сочинение, созданное для четырех струнных инструментов, значительно потеряет свою выразительность. Но снова, как и в первый раз, Толстой, слушая эту часть квартета, невероятно растрогался и «расплакался навзрыд».
Когда было уже поздно и Лев Николаевич покидал Чайковского, композитор подарил ему ноты своих произведений: Первую симфонию «Зимние грезы» и фантазию «Буря» в переложении для фортепиано в четыре руки, а также шесть пьес для фортепиано — «Вечерние грезы», «Юмористическое скерцо», «Листок из альбома», «Ноктюрн», «Каприччиозо» и «Тему с вариациями».
Толстой сердечно благодарил композитора за подарок и, желая показать свое расположение и дружеские чувства, через несколько дней написал ему письмо, приложив к нему бывший уже тогда библиографической редкостью сборник русских народных песен, составленный Киршей Даниловым. В этом уникальном издании было много старинных песен и былин, знакомство с которыми было чрезвычайно интересно для любого музыканта. В письме Чайковский прочел: «Посылаю Вам, дорогой Петр Ильич, песни. Я их еще не пересмотрел. Это удивительное сокровище — в Ваших руках. Но ради бога, обработайте их и пользуйтесь ими в Моцартовско-Гайдновском роде, а не Бетховенско-Шумано-Берлиозо-искусственном, ищущем неожиданного роде. Сколько я не договорил с Вами! Даже ничего не сказал из того, что хотел. И некогда было. Я наслаждался. И это мое последнее пребывание в Москве останется для меня одним из лучших воспоминаний. Я никогда не получал такой дорогой для меня награды за мои литературные труды, как этот чудесный вечер».
Далее, благодаря Рубинштейна за проявленную инициативу в организации его встречи с Чайковским и профессорами консерватории, он писал о полученных им от Петра Ильича нотах: «Вещи Ваши еще не смотрел, но когда примусь, буду — нужно ли Вам или не нужно — писать свои суждения и смело, потому что я полюбил Ваш талант.
Прощайте, дружески жму Вашу руку. Ваш Л. Толстой».
Петр Ильич ответил писателю: «…искренне благодарен Вам за присылку песен…» После подписи следовала приписка: «Если Вы будете посылать Рубинштейну свой портрет, то и меня не забудьте!»
Дружба двух больших художников завязалась. В письмах своим родным и друзьям Чайковский сообщает, что он «ужасно польщен и горд интересом», который внушает знаменитому писателю, и что «со своей стороны очарован его идеальной личностью».
После этих встреч оба продолжали интересоваться творчеством друг друга. Композитор, как и в прежние годы, с увлечением читал каждое новое сочинение писателя. Перечитывал он и прежние, и в частности роман «Война и мир», который произвел на него «потрясающее художественное впечатление». Понятны и близки оказались Петру Ильичу рассуждения Толстого о жизни и морали. Особенно тронули композитора его глубокие внутренние переживания, которые тот определял как «нравственные страдания». С тех пор эти два слова слали часто появляться в письмах и дневниках Чайковского, когда он сам описывал свое порой нелегкое душевное состояние или состояние близких ему людей.
