Как пишет Модест Ильич, Чайковский и фон Мекк «не виделись иначе как в толпе и, встречаясь случайно в театре, в концертном зале, на улице, не обменивались ни единым взглядом приветствия, сохраняя вид людей совершенно чужих». В ложе Малого театра они не обменялись ни одним словом, потому что не были представлены. А когда позднее между ними завязалась дружеская и откровенная переписка, то, следуя какому-то внутреннему чувству робости, а может быть, и неловкости, Чайковский и фон Мекк избежали и течение жизни прямого и естественного общения. Они так и не встретились и не поговорили с глазу на глаз за многие годы искренней дружеской переписки. Думается, что причина этого кроется в непреложном решении Надежды Филаретовны.
«Было время, что я очень хотела познакомиться с Вами, — писала она в своем третьем письме к Петру Ильичу. — Теперь же, чем больше я очаровываюсь Вами, тем больше я боюсь знакомства — мне кажется, что я была бы не в состоянии заговорить с Вами, хотя, если бы где-нибудь нечаянно мы близко встретились, я не могла бы отнестись к Вам как к чужому человеку и протянула бы Вам руку, но только для того, чтобы пожать Вашу, но не сказать ни слова. Теперь я предпочитаю вдали думать об Вас, слышать Вас в Вашей музыке и в ней чувствовать с Вами заодно».
Это решение она приняла, по всей вероятности, не случайно. И, конечно, каждый, кто познакомится хотя бы с частью огромной корреспонденции из тысячи двухсот писем, написанных ими друг другу за тринадцать лет, удивится и откровенности переписки и поразительной емкости ее содержания. В письмах предстает не только вся история этой удивительной дружбы, но полная событий и свершений жизнь композитора. В них и волнующие Чайковского проблемы творчества, размышления о музыкальном искусстве, дорожные впечатления, и тоска по родине, маршруты далеких путешествий и характеристики людей, в них и «тысячи мелочей» повседневного быта.
Невольно возникает вопрос: почему об этом необходимо было писать в весьма пространных порой письмах, хотя были безусловные возможности высказать свое мнение и дружеские чувства на словах? Ведь Петр Ильич и Надежда Филаретовна в жизни так часто оказывались совсем рядом — и в России и за рубежом, где встречи соотечественников тем более приятны.
Приходится думать, что душевный склад и, может быть, несколько болезненный настрой чувств одержали верх над желанием Н. Ф. фон Мекк приблизиться к Чайковскому и не позволили ей решиться на личное знакомство с человеком, которого она боготворила. Не последнюю роль здесь играла внешность Надежды Филаретовны и, вероятно, ее мнительная боязнь оттолкнуть обожаемого человека или увидеть вынужденную любезность и неискренность с его стороны.
В то время, когда началась их переписка, Надежда Филаретовна миновала так называемый бальзаковский возраст. Приходится признать, что и женским обаянием и даже просто привлекательностью она и в молодые годы не отличалась. Современники отмечали аскетическое выражение ее лица, некоторую сухость фигуры и безусловно неприятный «скрипучий» голос, который не мог располагать к долгой беседе. Даже ее доброжелательный друг, сам Чайковский, отмечал, что у нее «некрасивая, но характерная внешность».
Чайковский же, будучи на девять лет моложе, в своем кругу не без оснований считался «почти красивым», что отмечали не только его знакомые и друзья, но и всегда внимательные к внешности своих профессоров ученицы консерватории. А если к этому добавить его приветливость и доброжелательность, естественную легкость движений в сочетании с изящными и непринужденными манерами, одухотворенность лица, то станет понятным, что внешний поник уже известного композитора не мог прибавить уверенности в себе замкнутой, не очень красивой и уже стареющей женщине.
Вместе с тем, поняв, что именно сейчас ему нужна и помощь материальная, она приняла решение ежегодно высылать ему денежную субсидию в шесть тысяч рублей, которая сняла постоянные заботы Петра Ильича о заработке и практически обеспечила ему независимость в жизни и возможность идти своим творческим путем.
