Чайная буря полностью

Флик взяла себя в руки. Веди себя так, будто ты здесь своя.

– Я желаю поговорить с матерью.

Горничная обомлела от ее тона, и Флик заглянула внутрь. Все было так же, как и в те времена, когда она здесь жила.

– Я… я… конечно, мисс. Просто я не знаю, захочет ли…

– Сейчас же, – приказала Флик.

– Да. Ко-конечно, – выдавила горничная и закивала так, что каштановый пучок запрыгал у нее на голове. – Она у себя в кабинете.

Флик сделала несколько глубоких вдохов и сунула руки в карманы василькового шерстяного пальто, нащупала там зажигалку. Затем, натянув берет поглубже на свою кудрявую шевелюру, шагнула в дом и торопливо пошла вверх по винтовой лестнице.

Не постучавшись, она рывком открыла дверь в кабинет матери.

– Фелисити!

Одновременно с этим удивленным возгласом замерла и ручка, которой мать что-то писала в гроссбухах. Леди Линден уставилась на Флик из-за дубового стола – в ее глазах невероятного лазурного оттенка отразился шок. На матери было платье, в котором она обычно ходила на работу, – цвета бездонной синевы, с узкими рукавами, расклешенными от локтя, и тугим кружевным воротником. Вид у нее в этом платье был царственный, представительный.

– Что… что ты здесь делаешь? – спросила леди Линден.

Все дело в свете, который лился сквозь прикрытые ставни, или мать действительно раздражена? Ее дочь, не так давно арестованная и вроде как обреченная гнить в тюремной камере, вернулась домой – а мама имеет наглость демонстрировать досаду?

Флик поправила берет. Ее настолько захватила собственная злость и желание встретиться с матерью лицом к лицу, что она даже не придумала, что сказать.

Важно понимать, что есть разница между «подпитывать кого-то» и «двигать кем-то».

Ею не двигала ярость. Та не была всепоглощающей. Флик соскучилась по кедровому аромату маминого кабинета. Ей не хватало вечеров, когда она могла сидеть с чаем и печеньем у больших окон, выходящих в сад. Она тосковала по четким, элегантным силуэтам материнских платьев.

Глубокая морщина на лбу у мамы немного сгладилась.

– Почему ты так поступила? – спросила Флик.

– Я любила тебя, Фелисити, но ты сама натворила дел, – обреченно вздохнув, сказала мать.

Любила. Она использовала это слово в прошедшем времени? У Флик так шумело в ушах, что она засомневалась, верно ли услышала.

Но все же нельзя отрицать, что у детей есть дар – знать наверняка. Флик знала, что мать любила ее по-настоящему. О чем она не догадывалась, так это о том, что родители могут разлюбить своих детей, устать от них, как от надоевшей пары обуви.

Не имело никакого значения, сколько проступков совершила Флик. Не имело значения и то, что проступки эти она совершала, подзуживаемая растущим недовольством матери по отношению к ней. Как бы там ни было, Флик приходилась ей дочерью. Она сжала в руке зажигалку, будто эта латунная безделушка хранила ответ на вопрос, почему из маминой радости Флик превратилась в чужого ей человека.

Но речь сегодня шла не о ней.

– Я говорю о том, что натворила ты, – сказала Флик, и ей пришлось призвать все свои силы, чтобы не сжаться в комок, когда из-за ее тона лицо матери исказила злость. – О, тебе требуются уточнения, да?

Светлые волосы матери, собранные в пучок, потускнели, на лице залегли новые морщинки. Что было тому причиной – волнения из-за Флик или мать знала, что книга учета Овна пропала и весть о ее причастности к грязным делам монарха может разлететься по миру?

– Не смей разговаривать со… Как ты выбралась из тюрьмы?

– Меня в ней и не было, мама, – огрызнулась Флик. – О чем ты бы знала, загляни туда хоть раз, чтобы проведать дочь.

У леди Линден был такой вид, словно ей отвесили пощечину, но Флик на этом не остановилась.

– Как ты могла ввязаться в нечто настолько чудовищное? Как ты могла обращаться с вампирами как с неодушевленным грузом на своих кораблях?

Мать окаменела, но быстро пришла в чувство. Она встала, возвышаясь над дочерью. Когда-то в ее тени Флик чувствовала себя в безопасности. Теперь же она испытывала страх.

Страх. Вот почему она так редко ощущала злость. Ей никогда этого не позволяли – и она боялась этого чувства. Боялась высказывать свое мнение, испытывать что-либо кроме благодарности, признательности и счастья. Любопытно, как отличался от этого страха тот, который терзал ее всю последнюю неделю, пока в компании Арти и Джина Флик носилась по улицам и проникала, подумать только, в Атерей.

Новый страх бодрил. Заставлял чувствовать себя живой.

– Откуда ты об этом узнала? – спросила мать. На ее лице не отразилось ни раскаяния, ни стыда. Только хладнокровная оценка угрозы. Для нее все это было работой, ни больше ни меньше. Очередной сделкой.

Флик грустно рассмеялась.

– Подумать только, а я ведь еще надеялась, что это неправда. Была готова на что угодно, лишь бы получить твое прощение.