– Нет, старик. Булочкой с сосиской я с тобой точно не поделюсь. Хоть мне и говорили, что это свинина, я сильно сомневаюсь. Вполне может быть и конина. Тогда ты превратишься в каннибала… или как это называется у лошадей. А это, Бакс, считается преступлением. Тебя повесят, а мы останемся без тягловой силы. Лучше съешь другое угощение.
Джо вынул из брючного кармана две морковины и скормил коню. Потом вывел Бакстера из стойла. Пусть стоит, где захочет. Привязывать его не требовалось. Бакстер вел себя как джентльмен.
Пока конь стоял, глядя на Джо большими черными глазами, Джо отскреб его от дневной грязи, крепко и ритмично двигая щеткой от шеи и вдоль крупа. Когда шкура заблестела, Джо пальцами расчесал Бакстеру гриву. Конь обошелся бы без морковок и без чистки, но Джо убеждал себя, что знаки внимания благотворно влияют на характер Бакстера. По правде говоря, этот ежевечерний ритуал требовался самому Джо. Он нуждался в заботе хоть о каком-то живом существе. Это позволяло ему заполнить болезненную пустоту внутри и уводило разум от мыслей от боли, причиненной другим.
Пока Бакстер разгуливал по конюшне, Джо заменил грязное сено свежим и насыпал в корыто овса. Почуяв ужин, конь добровольно вернулся в стойло. Джо пожелал ему спокойной ночи, взял фонарь и отправился на чердак, предназначенный для хранения сена.
Чердак не имел никаких удобств. Дощатый пол и крыша с крутыми скатами. Но построен он был добротно. Погрузочная дверь с фасадной стороны закрывалась плотно, не пропуская ветер и дождь. Снятый пиджак Джо аккуратно положил на тюк сена, служивший ему гардеробом. Потом достал из заднего кармана фляжку и перелил ее содержимое – густое молоко – в щербатую миску возле лестницы. Кот был полуночником. Джо ни разу не видел, как тот появлялся, однако утром кот всегда лежал рядом – в ногах или под коленом. Джо взял за правило регулярно приносить молоко, и кот, благодарный за лакомство, не подпускал мышей к конюшне.
Поев, Джо разделся до нижнего белья, расправил сено под конской попоной, после чего улегся читать газету. Закончив чтение, Джо затушил фонарь, накрылся одеялом и замер. Засыпал он теперь не сразу. Поблизости был паб, и оттуда доносились приглушенные всплески смеха и пение. Джо стало невероятно одиноко, а мысль о том, чтобы туда пойти и оказаться среди посетителей, искренне веселящихся после трудовой недели, только усилила чувство одиночества. Он перестал смеяться и даже не улыбался. Его преследовало чувство вины за содеянное. Раскаяние и сожаление ломали ему душу.
Джо вспомнился случай из детства. Ему тогда было лет десять. В субботу он, как всегда, гонял с мальчишками в футбол. Наступил ранний вечер. Обычно играли дотемна, но двое его приятелей вдруг прекратили игру, сказав, что им надо на исповедь. На вопрос Джо, в чем она заключается, мальчишки объяснили: надо признаться священнику в своих грехах, сказать, что они раскаиваются. Тогда священник отпустит им грехи и они попадут на небо. Джо тоже хотел попасть на небо. Мальчишки замотали головами, заявив, что его на небо не возьмут. Туда попадают только католики, а он принадлежит к Методистской церкви. Домой Джо вернулся в подавленном состоянии. Бабушка Уилтон, присматривавшая за ним, братом и сестрой, поскольку у родителей вечер субботы был самым напряженным временем, сразу это увидела и спросила, в чем дело.
– Я за свои грехи отправлюсь в ад, поскольку не могу покаяться в них Богу, – шмыгая носом, ответил Джо.
– И кто тебе такое сказал?
– Терри Фаллон и Микки Гроган.
– Не обращай внимания на их болтовню, – посоветовала бабушка. – Повторяют как попугаи, что от взрослых слышали. Эти католики готовы бормотать молитвы с утра до вечера. А толку никакого. Запомни, парень: нас не наказывают за грехи. Грехи и есть наше наказание.
Джо сразу полегчало, главным образом потому, что бабушка обняла его и дала печенюшку. Тогда он был еще довольно мал, чтобы понять ее слова, зато прекрасно понимал их смысл сейчас. Было время, когда они с Фионой обнимались, целовались и строили планы. Тогда ему казалось, рай не на небесах, а здесь, на земле. Сейчас его земная жизнь напоминала ад. Права была бабушка. Богу незачем его наказывать: он сам для себя устроил ад. Сам.
