– Пожалуйста, не злись так сильно на меня, – тихо попросил Ник.
Фиона поняла, что кричит на тяжелобольного человека. Ник лежал к ней спиной. Тогда она подошла с другой стороны.
– Я не злюсь на тебя. Но больше – никаких выдумок. Беда не твоя, а наша общая. Ты поедешь со мной, и мы поставим тебя на ноги.
– Я не могу быть тебе такой обузой, – покачал головой Ник.
– Ты совсем не обуза, – возразила Фиона, присаживаясь на кровать. – Спать ты можешь в моей комнате. Мы с Мэри по очереди будем присматривать за тобой и…
– Фиона, я должен рассказать тебе еще кое-что. Ты знаешь не обо всех сторонах моей жизни. Эту болезнь я подцепил не от… женщины.
Фиона кивнула. Ник неуклюже пытался рассказать ей о своих любовных пристрастиях, пока она не оборвала его:
– Николас… я знаю. Я видела фото. На корабле. Хотела убрать твои часы, и оттуда выпала карточка. Тот мужчина… у него было такое счастливое лицо. Я еще тогда поняла: он тебе не родственник и не друг. Он твой возлюбленный.
– Был, – печально вздохнул Ник.
– Был? А где он теперь?
Ник ответил не сразу. Какое-то время он лежал с закрытыми глазами, а когда открыл, в них блестели слезы.
– В Париже. На кладбище Пер-Лашез. Он умер осенью прошлого года.
– Ник, я тебе так сочувствую! Как это случилось?
Рассказ занял у Ника час, с перерывами на воду и отдых. Он рассказал Фионе все об Анри: обстоятельства их встречи и то, как Анри вскоре занял значимое место в его жизни. Настолько значимое, что Ник повернулся спиной к семье и остался в Париже. Ник был счастлив и ни единого мгновения не сожалел о сделанном выборе, пока одним сентябрьским вечером это счастье от него не отняли.
Они гуляли по набережной Сены. Анри нездоровилось. Его знобило и ломало. Ник потрогал его лоб, затем обнял за плечи, желая успокоить. Обычно он не позволял себе такого в общественных местах – это было очень опасно. Но в тот момент Ника тревожило здоровье Анри, и он забыл об осторожности. Сзади шла ватага каких-то охломонов. Они окружили Анри и Ника, принялись оскорблять и насмехаться, а потом бросили обоих в реку. Анри не умел плавать, но Ник сумел его вытащить.
– Я перенес Анри на улицу. Он еще находился в сознании, но, пока ждали помощь, погрузился в забытье.
Ник отделался ссадинами, царапинами и синяком под глазом. Анри не повезло: в воде он обо что-то ударился и повредил череп. Через два дня он умер, не приходя в сознание.
– Я был раздавлен, – продолжал рассказывать Ник. – Не мог ни есть, ни спать. Больше месяца не показывался на работе и потерял место.
Больница сообщила о смерти Анри его родителям – добропорядочной буржуазной паре, жившей в пригороде Парижа. Они не одобряли увлечение сына живописью и круг его друзей, которых не допустили на похороны.
– Я горевал один. Думал, с ума сойду от горя. Наша квартира, улицы, по которым мы гуляли, кафе, где любили сидеть… все мне стало ненавистно.
Через две недели Ник получил письмо от матери. Она в последний раз просила его одуматься и вернуться домой. Материнские слова застали его в минуту слабости и смятения. Он нуждался в опоре, в семейном тепле и утешении, хотя и знал, что не сможет рассказать родителям об Анри. Ничто больше не держало Ника в Париже, и он вернулся домой.
Мать и сестры искренне обрадовались его возвращению. Отец не только не выказал радости – он постоянно упрекал сына в пренебрежении своими обязанностями. Ник лез из кожи вон, пытаясь угодить отцу. Он словно наверстывал упущенное: работал на износ, контролировал открытие новых отделений банка. «Альбион» готовился к выпуску акций ряда компаний. Ник взялся и за этот утомительный труд: просматривал нескончаемые финансовые отчеты, документы по сделкам и платежам, ездил по фабрикам, складам, шахтам и прочим местам. И за все это время он не услышал от отца ни слова похвалы – только новые придирки и упреки. Ник впал в депрессию, начал пить и даже подумывал о самоубийстве. Домой он возвращался за полночь, чтобы поменьше сталкиваться с отцом. Уставший, измученный, надломленный, не знающий, где и в чем найти отдушину, он связался с компанией богатых, избалованных и распущенных бездельников, большинство которых тоже предпочитали женским ласкам близость с мужчиной. В один из вечеров, напившись до безобразия, они заявились в мужской бордель на Кливленд-стрит. Там Ник выбрал себе мальчика. Это было просто совокупление, способ забыться, не имевший ничего общего с любовью. Наутро Ник пожалел об этом, но затем снова оказался в борделе, потом еще раз и еще. Он продолжал пить и по утрам не мог вспомнить, где был минувшим вечером и как добрался домой.
