Чайный фургончик Рози полностью

– И что, мне теперь притвориться, что ничего не было? – недоверие сквозит в каждом моем слове. Конечно, сказать «отпусти прошлое» – легко, а выполнить – сложно. Мой отец заслуживал лучшего.

– Медитируй. Очищай свой разум время от времени. Позволь старым мыслям и чувствам прийти, а потом отпусти их. Вспомни, какой ты была, а не какой стала, – бесконечно терпеливо отвечает Май.

Я думаю о том, как все это начиналось, о своих неряшливых косичках и мятой одежде. О тех боли, страхе, внезапном осознании, что мои родители полны недостатков. О том, как из девочки я превратилась в женщину и поняла, что не могу это исправить, не могу остаться. О том, насколько одинокой ощущала себя.

Могу ли я простить себя? Или хотя бы попытаться? Тогда моя жизнь станет гораздо легче.

– У тебя финансовые трудности, и на своем пути ты еще не раз с ними столкнешься. Тебя ждет нелегкое путешествие, но оно того стоит. Не доверяй всем подряд, не влюбись в неправильного человека. Он не тот, за кого себя выдает.

Мое сердце ухает вниз. Я не собиралась доверять Максу, но я его и не люблю! Что ж, не зря меня предупреждали. Я и сама это чувствовала глубоко внутри.

– Не хмурься, – продолжает она. – Тебя ждет много хорошего, просто на развилке поверни в правильную сторону.

– Спасибо, Май.

– А еще ты честный, надежный человек. Так что мы можем работать вместе.

Мое лицо светлеет от облегчения. Ну хоть что-то идет так, как надо.

– Бери любые чайники, какие понравятся. Как продашь, возвращайся с моей долей.

От такого щедрого предложения у меня даже наворачиваются слезы.

– Спасибо вам огромное!

Она машет мне на прощание. От Май я ухожу с целой коробкой красивых фарфоровых чайничков и смятением на душе.

Позднее тем же вечером я убралась на крохотной кухне Арии и села считать выручку. Я продала все кексики, а на чай со сливками к вечеру сделала скидку, чтобы подзаработать и отложить на ремонт Поппи. Чистый доход бывал и хуже, но меня волнуют лишь мысли о наличии на руках нужной суммы для починки Поппи. Я считаю деньги и понимаю, что мне еще работать и работать.

Я вздыхаю и возвращаюсь в фургон Макса. Его тут нет, но я все равно задергиваю шторку между нами. После разговора с Май о прошлом у меня некая легкость на душе.

Можно ли простить себя, если человека больше нет в живых? Я вспоминаю своего бедного папу и то, как сильно пыталась ему помочь. На самом деле мне нужно было просто слушать его и оберегать. После того как я уехала, я виделась с ним на каждое Рождество, но встречи были натянутыми. Он волком смотрел на меня, будто ждал, что я вот-вот вскочу и побегу выкидывать его вещи. Мне кажется, отношения между нами так и остались испорченными.

Когда отец сказал, чтобы я уходила, мне было семнадцать. По сути, я была ребенком. Ребенком, который вырос в затворничестве. Отец позвонил своему старому знакомому, который работал в лондонском ресторане, и так меня устроили посудомойкой в «Эпоху». В то же время я заканчивала обучение на повара.

Я чувствовала себя потерянной, поэтому без конца работала, пытаясь заглушить это чувство. Отец словно специально отправил меня так далеко, в Лондон, чтобы я не мешала ему жить своей захламленной жизнью затворника. Опыт был неприятный и травмирующий, поэтому я отодвинула свои воспоминания в дальний уголок мозга, пообещав себе вернуться к ним позже.

Время думать о настоящем. Олли нигде нет, и я надеюсь, что он просто еще не приехал. Не хотелось бы, чтобы он полдня провел в поисках меня. Может, он увидел меня и сбежал? Передумал видеться? Много что могло произойти. Вместо своей привычки составлять список возможных причин я поступаю как взрослый, разумный человек, который живет в реальном мире. Я пишу ему письмо.

Я размышляю, стоит ли рассказывать ему про Май и что произошло в ее фургоне. Он бы понял меня, но такие истории не подходят для писем, и я решаю об этом не рассказывать.