Неужели она никогда не избавится от этого прислуживания и попыток сделать ей поудобнее, от вопросов, куда положить ее вещи, вынуждающие отвечать «спасибо»? Она была резка с Доменико, который тут же решил, что у нее разболелась голова от солнца, побежал в дом и принес ей зонтик, подушку и скамеечку для ног, и был умелым, и был замечательным, и был прирожденным джентльменом.
Она закрыла глаза в глубоком смирении. Она не могла быть недоброй к Доменико. Она не могла встать и войти в дом, как сделала бы, если бы это был кто-то другой. Доменико был умным и очень компетентным человеком. Она сразу поняла, что именно он по-настоящему управляет домом, он по-настоящему здесь все делает. И манеры у него были, безусловно, восхитительные, и он, несомненно, был обаятельным человеком. Просто ей так хотелось, чтобы ее оставили в покое. Если бы только ее можно было оставить в покое на этот месяц, она чувствовала, что, возможно, все-таки смогла бы чего-то добиться. Она держала глаза закрытыми, потому что тогда он подумал бы, что она хочет поспать, и ушел бы прочь.
Романтичная итальянская душа Доменико таяла в нем при виде этой картины, потому что ей необычайно шло держать глаза закрытыми. Он стоял как зачарованный, совершенно неподвижно, и она подумала, что он ускользнул, поэтому снова открыла их.
Нет, он был здесь, пристально смотревший на нее. И его взгляда невозможно было избежать.
– У меня болит голова, – сказала она, снова закрывая глаза.
– Это все солнце, – сказал Доменико, – вы сидели на стене без шляпы.
– Я хочу спать.
– Si, синьорина, – сказал он с сочувствием и тихо удалился.
Она открыла глаза и облегченно вздохнула. По тихому звуку закрывающихся стеклянных дверей она поняла, что он не только ушел, но и запер ее в саду, чтобы ее никто не беспокоил. Теперь, возможно, она останется одна до самого обеда.
Это было очень любопытно, и никто в мире не удивился бы больше, чем она сама, но ей хотелось подумать. Раньше ей никогда не хотелось этого делать. Все остальное, что можно сделать без особых неудобств, она либо хотела сделать, либо уже делала когда-то в своей жизни, но раньше думать об этом ей не приходилось. Она приехала в Сан-Сальваторе с единственным намерением пролежать четыре недели на солнце в полной безмятежности где-нибудь, где нет ее родителей и друзей, погрузившись в забытье, просыпаясь только для того, чтобы поесть, и вот она не пробыла тут и нескольких часов, как ею овладело это странное новое желание.
Накануне вечером на небе сияли чудесные звезды, и после ужина она вышла в верхний сад, оставив миссис Фишер наедине с орехами и вином, и, сидя на стене в том месте, где призрачные головки лилий теснились друг к другу, смотрела в бездну ночи, и ей вдруг показалось, что вся ее жизнь – шум из ничего.
Она была очень удивлена. Она знала, что звезды и темнота действительно вызывают необыкновенные чувства, потому что она видела, как они возникают у других, но у нее самой они этого прежде не вызывали. Шум из ничего. Может быть, с ней что-то случилось? Она задалась этим вопросом. В течение долгого времени она думала, что ее жизнь – лишь шум, но казалось, он был связан с чем-то очень важным. И шум взаправду был связан со столь многим, что она чувствовала, как должна ненадолго скрыться от всего, иначе вовсе оглохнет, и может быть, навсегда. Но что, если это был шум из ничего?
Прежде ее не беспокоил этот вопрос. Это заставило ее почувствовать себя одинокой. Она хотела побыть одна, но не в одиночестве. Это было совсем по-другому. Это было что-то такое, от чего у человека все болит внутри. Этого она боялась больше всего. Именно это заставляло ее посещать так много вечеринок, а в последнее время даже и они перестали быть хоть сколько-нибудь убедительны. Возможно ли, что одиночество не имеет ничего общего с обстоятельствами, а только с тем, как человек их встречает? Возможно, подумала она, ей лучше отправиться в постель. Она почувствовала себя не очень хорошо.
Она легла спать, а утром, после того как избавилась от мухи, позавтракала и снова вышла в сад, и ее снова охватило то же чувство, но уже при свете дня. У нее снова возникло отвратительное подозрение, что до сих пор ее жизнь была не просто шумной, но пустой. Что ж, если это так и если ее первые двадцать восемь лет – лучшие годы – прошли в пустом и бессмысленном шуме, то ей лучше остановиться на минутку и оглядеться вокруг. Сделать паузу, как говорится в скучных романчиках. В конце концов, ей предстоит прожить еще двадцать восемь лет не так много раз. Еще один – и она станет напоминать миссис Фишер. Целых два раза по двадцать восемь… Она закатила глаза.
