Ее мать была бы обеспокоена, если бы узнала о мыслях дочери. Ее мать души в ней не чаяла. Ее отец тоже был бы обеспокоен, потому что он тоже души в ней не чаял. Все вокруг души в ней не чаяли. И когда она, упрямая как струна, настояла на том, чтобы отправиться на целый месяц в Италию со странными спутницами, которых она нашла по объявлению, отказавшись даже взять свою горничную, единственным объяснением, которое могли придумать ее друзья, стало то, что у бедняжки Крохи – так ее звали – случился нервный срыв.
Ее мать была расстроена ее отъездом. Это был такой странный поступок, полный разочарования. Она соглашалась с опасениями, что та пребывала на грани. Если бы она могла увидеть свою обожаемую Кроху, обожаемую сильнее, чем ребенок любой другой матери, предмет ее величайшей гордости, источник всех ее самых заветных надежд, сидящей, уставившись на пустынное полуденное Средиземное море, и размышляющей о своих трех возможных двадцати восьми годах, она испытала бы несчастье. Отправиться куда-то одной уже худо, но думать, будучи одной, – еще хуже. Ничего хорошего в раздумьях молодой и красивой девушки быть не могло. Сколько сложностей они могут породить, и при этом без всякой пользы. Мысли неизбежно приводят красавиц в отчаянье. И хорошо, что она не могла видеть ее, погруженную в глубокие раздумья. Раздумья о том, о чем раньше сорока́ обычно никто не задумывается.
Та гостиная, которую миссис Фишер выбрала для себя, была комнатой с очарованием и характером. Войдя в нее после завтрака, она с удовлетворением осмотрелась и была рада, что та принадлежит ей. Пол в ней был выложен плиткой, стены цвета бледного меда, мебель с инкрустацией янтаря и книги, многие в переплетах цвета слоновой кости или лимонного цвета. Там было большое окно, выходившее на море, там где Генуя, и стеклянная дверь, через которую она могла выйти к стене и пройти мимо причудливой и красивой сторожевой башни, которая сама по себе была комнатой, полной стульев, с письменным столом, там же, где стена заканчивалась, располагалась мраморная скамья, с которой открывался вид на западную бухту и мыс, за которым начинался залив Специя. На южной стороне, между этими двумя полосами моря, открывался вид на еще один холм, более высокий, чем Сан-Сальваторе. Он оставался в свете уже заходящего солнца, когда все вокруг погружалось в темноту. Да, она очень уютно устроилась. Здесь были и другие каменные сооружения, чье назначение пока миссис Фишер не поняла, напоминающие маленькие желобки, возможно саркофаги, окруженные цветами.
Эти стены, подумала она, были бы для нее идеальным местом, чтобы тихонько прогуливаться в те моменты, когда она меньше всего нуждалась в своей палочке, или сидеть на мраморной скамье, предварительно подложив на нее подушку, если бы, к сожалению, не было еще одной стеклянной двери, которая разрушала приятную атмосферу покоя. Эта дверь вела в круглую гостиную, которую и она, и леди Кэролайн отвергли как слишком темную. В этом помещении, вероятно, будут пребывать женщины из Хэмпстеда, и она боялась, что они не ограничатся тем, что будут сидеть в ней, а выйдут через стеклянную дверь и вторгнутся в ее владения. Это все бы разрушило. По ее мнению, они могут все разрушить, даже если не придут сюда, ведь и через стеклянную дверь все видно. Никто не мог бы чувствовать себя спокойно, если бы за ним наблюдали и он знал об этом. Чего она хотела и на что, нет сомнений, имела полное право, так это уединения. У нее не было желания мешать другим. Почему же тогда они должны были вторгаться в ее жизнь? Она могла бы нарушить свое уединение, если, познакомившись поближе со своими спутницами, сочтет, что это того стоит, но она сомневалась, что кто-то из них трех развит достаточно, чтобы вызвать в ней подобное желание.
Вряд ли что-то действительно стоит этого, размышляла миссис Фишер, кроме прошлого. Это было поразительно, это было просто поразительно – превосходство прошлого над настоящим. Те ее друзья в Лондоне, солидные люди ее возраста, знали то же прошлое, что и она, могли говорить о нем с ней, могли сравнивать то, как она жила с шумным настоящим, и, вспоминая великих людей, на мгновение забывать об обыкновенных и бесплодных молодых людях, которые, несмотря ни на что, даже на войну, будто бы заполонили собой весь мир. Она рассталась со своими друзьями, этими разговорчивыми зрелыми подругами, не для того, чтобы провести время в Италии, болтая с тремя незрелыми дамочками. Она уехала, чтобы избежать тяжести лондонского апреля. То, что она сказала тем двоим, пришедшим на Принс-оф-Уэльс-террас, было правдой. Все, что она хотела бы сделать в Сан-Сальваторе, – это посидеть в одиночестве на солнышке и вспоминать прошлое. Им было это известно. Она выразила это со всей ясностью. Следовательно, она имела право ожидать, что они останутся в круглой гостиной и не будут внезапно вламываться в ее покои.
