Опытная Кроха была полна сомнений. Она переставляла ноги на парапете; мяла подушку, выпрямляя. Возможно, ей лучше попытаться объясниться с миссис Уилкинс в оставшиеся до приезда дни: в общих чертах, довольно расплывчато и многословно донести свое отношение к подобным вещам. Она могла бы также рассказать ей о своей особой неприязни к чужим мужьям и о своем глубоком желании хотя бы на месяц быть оставленной в покое.
Но Кроха сомневалась и в этом. Подобный разговор значил бы некоторую фамильярность, начало дружбы с миссис Уилкинс; и начав ее, она обязательно столкнется с таящейся в этой затее опасностью – чересчур много общества миссис Уилкинс; мистер Уилкинс окажется хитрым – а люди действительно становятся очень хитрыми, когда что-то затевают, – и, сумев легко проскочить в верхний сад, миссис Уилкинс может быстро обнаружить, что ее провели и что она, Кроха, обманула ее. Обманщица! И насчет мистера Уилкинса! Жены были действительно жалкими.
В половине четвертого она услышала звон блюдец по ту сторону кустов волчеягодника. Неужели ей принесли чай?
Но нет. Звуки не приближались, они остановились возле дома. Чай должен был быть в саду, в ее саду. Кроха предположила, что ее могли хотя бы спросить, не возражает ли она против того, чтобы ее беспокоили. Все знали, что она сидит там.
Может быть, кто-нибудь принесет ей чай в ее уголок.
Нет, никто ничего не принес.
Ну что ж, она была слишком голодна, чтобы не спуститься и не поесть вместе с остальными днем, но на будущее дала Франческе четкие указания по этому поводу.
Она встала и с той медленной грацией, которая была еще одним из ее возмутительно притягательных качеств, направилась на звуки чая. Она чувствовала не только голод, но и желание вновь поговорить с миссис Уилкинс. Миссис Уилкинс никто не хватился, она оставила ее на весь день свободной, несмотря на сближение накануне вечером. Конечно, та была оригинальна и надела к ужину шелковый джемпер, но не более. Это было замечательно. Кроха направилась к чайному столу, предвкушая встречу с миссис Уилкинс, но, подойдя к нему, увидела только миссис Фишер и миссис Эрбутнот.
Миссис Фишер разливала чай, а миссис Эрбутнот предлагала миссис Фишер пирожные макарун. Каждый раз, когда миссис Фишер предлагала миссис Эрбутнот что-либо – чашку, молоко или сахар, – миссис Эрбутнот предлагала ей макаруны, странно настаивая на них, почти упрямясь. «Это игра?» – поинтересовалась Кроха, садясь и беря макарун.
– Где миссис Уилкинс? – поинтересовалась Кроха.
Они не знали. По крайней мере, миссис Эрбутнот не знала; лицо миссис Фишер при упоминании этого имени стало подчеркнуто незаинтересованным.
Оказалось, что миссис Уилкинс не видели с завтрака. Миссис Эрбутнот решила, что она, вероятно, отправилась на пикник. Кроха скучала по ней. Она в тишине ела огромные макаруны, самые лучшие и большие из всех, что ей попадались. Чай без миссис Уилкинс был скучен, а от миссис Эрбутнот исходил тот роковой флер материнства, который вечно преследовал Кроху и заставлял других то приласкать ее, то устроить поудобнее, то уговорить поесть – уговорить ее, которая и так уже, откровенно говоря, чрезмерно ест. Неужели люди не могут оставить человека в покое? Она вполне могла есть все, что хотела, без принуждения. Она пыталась умерить пыл миссис Эрбутнот, будучи с ней немногословной. Бесполезно. Недостаток не был заметен. Она осталась, как и все дурные чувства Крохи, прикрытой непроницаемой завесой ее прелести.
Миссис Фишер сидела как статуя, не обращая ни на кого из них внимания. У нее был любопытный день, и она немного волновалась. Она была совершенно одна, поскольку никто из троих не пришел на обед и никто из них не потрудился предупредить ее, что не придет; а миссис Эрбутнот, случайно забредшая на чай, вела себя странно, пока к ним не присоединилась леди Кэролайн и не отвлекла ее внимание.
Миссис Фишер была готова не испытывать неприязни к миссис Эрбутнот, чьи волосы, уложенные набок, и мягкое выражение лица казались крайне уместными и женственными, но у нее были привычки, которые трудно было полюбить. Например, мгновенно откликаться на любое предложение поесть или выпить, как бы отбрасывая это предложение назад, как-то не вязалось с тем, что от нее ожидали. «Не хотите ли вы еще чаю?» – Это, конечно, был вопрос, на который нужно было ответить просто «да» или «нет», но миссис Эрбутнот упорно продолжала использовать трюк, который она продемонстрировала накануне за завтраком, добавляя к «да» или «нет» слова «А вы будете?». В то утро она вновь выразилась так за завтраком, а теперь делала это за чаем – двумя приемами пищи, которыми заправляла миссис Фишер. Почему она так поступала? Миссис Фишер не могла понять.
