Но ее беспокоило не это, оно даже в меньшей степени. Ее беспокоило то, что в тот день она совершенно не могла ни на чем успокоиться и только и делала, что беспокойно слонялась из гостиной в башню и обратно. День прошел впустую, а она так не любила пустую трату времени. Она пыталась читать, пыталась составить письмо Кейт Ламли, но нет – несколько прочитанных слов, несколько написанных строк, и она снова вставала, выходила на крышу и смотрела на море.
Неважно, что письмо Кейт Ламли так и не было написано. Для этого оставалось достаточно времени. Пусть другие думают, что ее приезд уже дело решенное. Тем лучше. И мистера Уилкинса не поселят в свободную комнату и поставят на место. Кейт останется. Ее можно было держать про запас. Кейт ожидаемая была так же сильна, как и Кейт реальная, в некоторых моментах Кейт ожидаемая оказывалась даже важнее реальной Кейт. Например, когда миссис Фишер начинала вести себя беспокойно, лучше было бы ей Кейт не видеть. В беспокойстве, в рысканье взад-вперед было какое-то достоинство. Что было важно, так это то, что она не могла прочесть ни одного предложения из сочинений своих великих умерших друзей; нет, даже Браунинга, который так часто бывал в Италии, или Рескина, чьи «Камни Венеции» она привезла с собой, чтобы перечитать почти в описываемых местах; даже ни одного предложения из действительно интересной книги, вроде той, которую она нашла в гостиной, о приватной жизни германского императора – бедняга написана в девяностые годы, до того как его стали клеймить больше, чем он грешил, а именно это, по ее глубокому убеждению, с ним сейчас и происходило, и потому была полна захватывающих подробностей о его рождении, правой руке и акушерах и не требовала откладывать ее и идти смотреть на море.
Без чтения никуда; тщательно упражняться в развитии ума – первостепенная обязанность. Как можно читать, если постоянно бродить туда-сюда? Любопытна эта неугомонность. Может, она заболела? Нет, она чувствовала себя хорошо, более того, необычайно хорошо, и входила и выходила довольно легко и фактически без трости. Очень странно, что она не может сидеть на месте, подумала она, глядя через верхушки фиолетовых гиацинтов на залив Специя, сверкающий за мысом; очень странно, что она, которая прежде ходила так медленно, опираясь на трость, вдруг засеменила мелкими быстрыми шажками.
Было бы интересно поговорить об этом с кем-нибудь, подумала она. Но не с Кейт, а с незнакомцем. Кейт только посмотрела бы на нее и предложила чашку чая. Кейт всегда предлагала чашку чая. Кроме того, Кейт была немного бесчувственна. Миссис Уилкинс, которая сейчас раздражала ее, была распущенной, дерзкой, несносной, наверняка поняла бы и, возможно, знала, что заставляет ее быть такой. Но она ничего не могла сказать миссис Уилкинс. Она была последним человеком, которому можно было признаться в своих чувствах. Достоинство запрещало это делать. Довериться миссис Уилкинс? Никогда.
И миссис Эрбутнот, с тоской поглядывая на упрямую Кроху за чаем, чувствовала, что у нее выдался любопытный день. Как и у миссис Фишер, он был активным, но, в отличие от миссис Фишер, активным только в воображении. Тело ее было совершенно неподвижно, а вот ум наоборот, он был чрезмерно активен. На протяжении многих лет она заботилась о том, чтобы у нее не было времени на размышления. Распланированная жизнь в приходе не позволяла воспоминаниям и желаниям вторгаться в ее сознание. В тот день они нахлынули. Она вернулась к чаю в подавленном состоянии, и то, что она должна была чувствовать себя подавленной в таком месте, где есть все, чтобы радоваться, только удручало ее еще больше. Но как она могла радоваться в одиночестве? Как вообще кто-то может радоваться, наслаждаться и ценить, по-настоящему ценить что-либо в одиночестве? Разве что Лотти. Лотти, похоже, умела. Она спустилась с холма сразу после завтрака, одна, но явно радуясь, потому что не предложила Роуз присоединится к ней, и напевала на ходу.
Роуз провела этот день в одиночестве, сидя, обхватив руками колени, и глядя прямо перед собой. Она смотрела на серые стебли агав, на бледные ирисы, которые росли в том отдаленном месте, которое она нашла, а за ними, между серыми листьями и голубыми цветами, виднелось море. Место, которое она нашла, было укромным уголком, где выжженные солнцем камни были устланы тимьяном, и сюда никто не мог прийти. На краю мыса, в дали от дома и тропинок, она сидела так тихо, что вскоре ящерицы запрыгали у нее под ногами, а несколько крошечных птичек, похожих на зябликов, сначала испугавшись, вернулись и запорхали среди кустов вокруг нее, как будто ее там и не было. Как это было красиво. И что в этом хорошего, если рядом нет никого, кто мог бы разделить это, кто любил бы ее и кому можно было бы сказать: «Смотри». И в ответ, конечно: «Смотри, дорогая?» Да, можно сказать «дорогая», и это сладкое слово, просто сказать его тому, кто любит и делает счастливым.
