С большой осторожностью, ступая на цыпочках, балансируя, чтобы не поцарапаться о камешки, она, одевшись, прокралась в свой уголок; но сад был пуст. Отмахиваться ни от кого не пришлось. Ни миссис Уилкинс, ни кого-либо еще не было видно. Она была полностью предоставлена самой себе. Кроме Доменико, который вскоре пришел и засуетился, поливая свои растения, особенно ближайшие к ней, никто вообще не выходил; и когда после долгого преследования мыслей, которые, казалось, ускользали от нее, как только она их получала, и в перерывах между этой погоней она обессиленно падала спать, она почувствовала голод, посмотрела на часы и увидела, что уже три, и поняла, что никто даже не удосужился позвать ее обедать. Так что, не могла не заметить Кроху, если кто и отлынивал от работы, так это она сама.
Как же это восхитительно и как ново. Теперь она действительно сможет думать не прерываясь. Прекрасно, что о ней забыли.
И все-таки она была голодна, а миссис Уилкинс, после такого чрезмерного дружелюбия накануне вечером, могла хотя бы сказать, что обед готов. А она и впрямь была чрезмерно дружелюбна – так мило отнеслась к тому, что Меллерш укладывается спать, похлопотала, чтобы у него была отдельная комната, и все такое. Обычно ее не интересовало, кто как отходит ко сну, да и вообще они ее никогда не интересовали, так что, по мнению Крохи, можно было сказать, что она чуть ли не из кожи вон лезла, чтобы быть приятной миссис Уилкинс. А в ответ миссис Уилкинс даже не поинтересовалась, поела ли она.
И все же, хотя она проголодалась, она была не против пропустить обед. Жизнь полна обедов. Они занимают огромную долю человеческого времени. И миссис Фишер была, боюсь, одной из тех, кто длит эту обеденную агонию. Уже дважды отобедав с миссис Фишер, она каждый раз находила сложным откланяться, налегая на медленно щелкающие бесконечные орешки и потягивая бокал вина, который, казалось, был бездонным. Возможно, хорошо было бы завести привычку пропускать обеды, ведь ей несложно просить подавать себе чай, поскольку она завтракала в своей комнате, и тогда лишь раз в день ей приходилось бы сидеть в столовой и выносить эти безумства.
Кроха удобно расположила свою голову в подушках дивана, и ее ступня пересекла нижний парапет, отказав себе в дальнейших размышлениях. Она сказала себе то же, что повторяла с перерывами утром: «Сейчас я собираюсь подумать». Но это было сложно сделать, не обдумав толком ничего за всю свою жизнь. Удивительно, как внимание человека не может оставаться на месте. Удивительно, как мысли постоянно уходят в сторону. Усадив себя за размышления о своем прошлом, в качестве предварительного шага для обдумывания будущего и для начала охоты в нем за любым оправданием этого тревожащего слова «безвкусная», следующим, что она осознала, было то, что она вовсе не думала обо всем этом, а каким-то образом переключилась на миссис Уилкинс.
О мистере Уилкинсе думать было довольно легко, хотя и неприятно. Она отнеслась к его появлению с опаской. Мало того, что появление в доме мужчины, да еще такого, как мистер Уилкинс, – абсолютная и неожиданная обуза, к тому же она боялась, что он может захотеть повиснуть на ней, – и этот страх был результатом тоскливо привычного опыта.
Такой исход событий, очевидно, еще не приходил в голову миссис Уилкинс, и поэтому она, хоть и не родилась вчера, не могла обратить на это внимание. Она пыталась надеяться, что мистер Уилкинс окажется замечательным исключением из этого ужасного правила. Если бы это было так, она была бы ему столь обязана, что он даже мог бы ей понравиться.
Но у нее были сомнения. Предположим, он увяжется за ней так, что она будет изгнана из своего чудесного верхнего сада; предположим, свет в смешном, мерцающем лице миссис Уилкинс потухнет. Кроха чувствовала, что ей бы особенно не хотелось, чтобы подобное сталось с лицом миссис Уилкинс, но в жизни она не встречала ни одной жены, ни одной вообще, которая была бы способна понять, что ей ничуть не нужны их мужья. Часто она встречала жен, которым свои мужья также не были ничуть не нужны. Но от этого они не переставали возмущаться, если думали, что их хочет заполучить кто-то другой, даже, если видели, что те сами крутятся вокруг Крохи, все равно продолжали считать, что это она пытается их заполучить. Пытается их заполучить! Одна только мысль, одно только воспоминание об этих ситуациях нагоняло на нее такую скуку, что она тут же снова погружалась в сон.
Проснувшись, она продолжила размышлять о мистере Уилкинсе.
Вот если бы, подумала Кроха, мистер Уилкинс не был исключением и вел себя как обычно, поняла бы миссис Уилкинс или это просто испортило бы ей праздник? Она казалась сообразительной, но будет ли она сообразительна именно в этом случае? Казалось, она достаточно проницательна, чтобы все понимать, но поймет ли она и будет ли так проницательна, когда дело дойдет до мистера Уилкинса?
