К концу недели приехал и мистер Уилкинс – как предвидела его жена, так оно и вышло. И в том, что он принял ее предложение, читались признаки почти что нетерпения, поскольку он не стал дожидаться ответного письма от нее, а телеграфировал.
Нетерпение, несомненно, правило бал. И, как думала Кроха, отражало страстное желание воссоединения. Глядя на счастливое лицо жены и осознавая ее желание, чтобы Меллерш наслаждался отпуском, Кроха сказала себе, что он будет необычным глупцом, если станет тратить время, беспокоясь о ком-то еще. «Если он не будет с ней любезен, – подумала Кроха, – то будет таинственным образом опрокинут с уличной стены». К концу недели они с миссис Уилкинс стали друг для друга Кэролайн и Лотти и подружились.
Миссис Уилкинс всегда была подругой, но Кроха изо всех сил старалась не быть ею. Она изо всех сил старалась быть осторожной, но как же трудно быть осторожной с миссис Уилкинс! Позабыв про всякую предусмотрительность, она открылась, и ее раскованность распространилась вскоре и на Кроху, которая, почти не понимая, что делает, тоже стала свободной. Если Кроха позволяла себе раскованность – ее никто в этом не мог перещеголять.
Единственная сложность с Лотти заключалась в том, что она почти всегда была где-то далеко. Ее нельзя было поймать, нельзя было заставить прийти и поговорить. Опасения Крохи, что она может вцепиться в нее с намерениями дружбы, в ретроспективе казались комичными. Ей это было совсем не свойственно. За ужином и после ужина – единственные моменты, когда ее действительно можно было увидеть. Весь день она не попадалась на глаза, а после обеда возвращалась в следующем виде: в волосах – клочья мха, а веснушки еще хуже, чем прежде. Возможно, она использовала время до приезда Меллерша, чтобы успеть сделать все, что хотела, а после намеревалась посвятить себя прогулкам с ним, опрятная и в лучшей одежде.
Кроха наблюдала за ней, сама себе удивляясь: как необычно – быть счастливым, имея так мало. Сан-Сальваторе был прекрасен, погода стояла божественная, но пейзажи и климат никогда не удовлетворяли Кроху, да и как они могли быть достаточными для того, кто должен был покинуть их совсем скоро и вернуться к жизни в Хэмпстеде? К тому же приближался Меллерш, тот самый Меллерш, от которого Лотти так недавно сбежала. Конечно, все знают, что нужно делиться и делать красивые жесты, но те, которые знала Кроха, никого не делали счастливыми. Никому не нравилось быть объектом такого жеста, и это всегда означало усилия со стороны того, кто его делал. Однако Лотти абсолютно не старалась; было совершенно очевидно, что все, что она делает и говорит, не требует усилий и что она просто счастлива.
И миссис Уилкинс тоже была счастлива; ведь сомнения в том, успела ли она стать достаточно невозмутимой, чтобы и дальше оставаться таковой в обществе Меллерша, когда он будет рядом с ней круглые сутки, развеялись к середине недели, и она почувствовала, что теперь ничто не может ее поколебать. Она готова ко всему. Она закалена, твердо стоит на земле и устремлена к небесной благодати. Что бы ни говорил и ни делал Меллерш, она ни на дюйм не отступит от выстроенного рая, ни на мгновение не пошевелится, чтобы выйти из него и перечить. Напротив, она собиралась затащить его туда, к себе, и они будут уютно сидеть вместе под солнцем и смеяться над тем, как сильно она боялась его в Хэмпстеде и как напрасны были ее страхи. Да его и не нужно будет особо убеждать. Через день-другой он войдет в дом самым естественным образом, неудержимо влекомый ароматными бризами этого божественного воздуха; и там он будет сидеть, усыпанный звездами, думала миссис Уилкинс, в голове которой, среди прочего мусора, изредка проплывали яркие обрывки стихов. Она немного посмеялась про себя, представив Меллерша, этого респектабельного поверенного в черной шляпе, обвешанного звездами, но посмеялась ласково, почти с материнской гордостью за то, как великолепно он будет выглядеть в такой прекрасной одежде. «Бедняжка», – ласково пробормотала она про себя. И добавила: «Что ему нужно, так это основательно проветриться».
Так было в течение первой половины недели. К концу недели, по приезде мистера Уилкинса, она перестала уверять себя в обретенных спокойствии и благодати, она больше не думала об этом и не замечала этого, принимая как должное. Если можно так сказать – а она, несомненно, так говорила, причем не только себе, но и леди Кэролайн, – она «вознеслась».
