Он все еще ничего не понимал, но продолжал целоваться. Это казалось удивительно естественным. Это заставляло его чувствовать себя так, словно ему снова было тридцать, а не сорок, и Роуз была его двадцатилетней Роуз, той самой, которую он так обожал, пока она не начала взвешивать его поступки, исходя из своих представлений о справедливости, и весы не выдержали, и она стала странной и холодной как камень, и, он все еще потрясен, такой странной. В те дни он вообще не мог до нее достучаться. Она не хотела, она не могла его понять. Она продолжала говорить о глазах Господа, тех глазах, в которых видно, что правильно. Это не могло Ее несчастное личико – принципы не делали ее счастливой, – ее маленькое несчастное личико, искаженное от усилий быть терпеливой, в конце концов стало для него невыносимым, и он старался держаться от нее подальше, насколько это было возможно. Почему она была здесь, почему она снова стала его Роуз, не получалось осознать, а пока, до тех пор, пока он не понял этого, он продолжал целоваться. На самом деле он не мог перестать целовать ее. Но уже он начал шептать ей на ухо слова любви под волосами, которые так сладко пахли и щекотали его точно так же, как прежде.
И когда он прижал ее к своей груди, а ее мягкие руки обвились вокруг его шеи, он почувствовал, как его охватывает восхитительное чувство… сначала он не понял, что это было за нежное, всепроникающее тепло, но потом понял, что это чувство покоя. Да, покоя. Теперь не нужно стыдиться своей фигуры и отпускать шутки по этому поводу. Теперь не нужно стыдиться того, что ему жарко во время восхождения на холмы, или мучить себя представлениями о том, как он, вероятно, выглядит в глазах красивых молодых женщин. Как немолод, как нелеп в своей неспособности держаться на их глазах. Роуз это не волновало. С ней он чувствовал себя спокойно. Для нее он стал ее любимым, каким и был раньше. И она никогда не замечала и не возражала против тех постыдных изменений, которые с возрастом происходили в нем и которые будут происходить все больше и больше.
Таким образом, Фредерик продолжал целовать свою жену с возрастающей нежностью и усиливающимся наслаждением, и только ее присутствие в его объятиях заставляло его забыть обо всем остальном. Как же он мог, например, вспоминать или думать о леди Кэролайн, не говоря уже обо всех сложностях, которые усложняли его ситуацию, когда рядом была его дорогая супруга, чудесным образом вернувшаяся к нему, и шептала, прижимаясь щекой к его щеке, самые нежные и романтичные слова о том, как сильно она его любит и как сильно она скучала по нему? На одно короткое мгновение, потому что даже в моменты любви бывают краткие приступы ясности, он осознал огромную силу женщины, которая находится рядом и которую он действительно держит в объятиях, по сравнению с женщиной, пусть и красивой, которая находится далеко, но это все, что он смог вспомнить. Дальше ему думать не хотелось. Она напоминала сон, ускользающий с первыми лучами дня.
– Когда ты выехал? – прошептала Роуз ему на ухо. Она не собиралась разжимать объятия, даже чтобы поговорить.
– Прошлым утром, – тихо ответил он, крепче прижимая ее к себе. Он вопреки всему не хотел отпускать ее.
– Получается, сразу, – снова шептала Роуз.
Неясное замечание, но Фредерик ответил:
– Да, прямо сразу, – и поцеловал ее в шею.
– Как быстро пришла моя телеграмма, – прошептала Роуз, закрывая глаза от радости.
– Все так, – согласился Фредерик, и он тоже прикрыл глаза.
Письмо было. Уже скоро он все поймет, а пока ему просто хотелось крепко сжимать ту Роуз, которую он потерял в последние годы. В это время он пытался найти свое счастье. Жизнь то и дело подбрасывала ему варианты, новых друзей и женщин, которые были готовы сделать так, чтобы он забыл о своей холодной жене. Ведь она не пользовалась его деньгами, ненавидела его книги и все больше отдалялась от него, пока он пытался что-то спросить, выяснить напрямую, а та лишь причитала о том, как выглядят его книги в глазах Господа.
«Никто, – сказала она однажды, – не должен сочинять книги, которые Господь не стал бы читать. Это и есть единственное мерило, Фредерик». Тогда он разразился громким истерическим смехом и выбежал из дома, чтобы не видеть ее торжественно-серьезное и жалкое лицо.
А Роуз вновь почувствовала себя молодой, вспоминая лучшие времена своей жизни, когда они мечтали и во что-то верили. Как замечательно было им вместе мечтать, пока он не начал писать свои исторические романы, сколько у них было планов, сколько смеха и любви. Некоторое время они были самой сутью поэзии Последних дней, полных счастья, наступали такие же счастливые ночи, когда она засыпала на его груди и просыпалась утром в той же позе, почти не двигаясь, погруженная в глубокий счастливый сон. Какое счастье, что от одного его прикосновения все встало на круги своя, и ее лицо вновь касалось его груди, счастье, что она вернула ему молодость.
– Любимая… Любимая… – шептал он, прижимаясь к ней.
– Муж мой, любимый, – шептала она, пребывая в чистейшей истоме.
