Она плотнее закуталась в шаль, словно защищаясь, стараясь держаться в стороне. Она не хотела впадать в сентиментальность. Но не сделать этого было трудно. Чудесная ночь прокрадывалась сквозь все щели и приносила с собой, хотел того человек или нет, невероятные чувства – чувства, с которыми он не мог справиться, великие мысли о смерти, времени и утрате. Великолепные и опустошающие слова, великолепные и мрачные одновременно, восторг и ужас, и безмерная, разрывающая сердце тоска. Она чувствовала себя маленькой и ужасно одинокой. Она чувствовала себя голой и беззащитной. Она плотнее укуталась в шаль. Этим платком она прикрывалась от вечности.
– Я полагаю, – прошептала Лотти, – муж Роуз кажется вам обычным добродушным мужчиной средних лет.
Кроха оторвала взгляд от звезд и посмотрела на Лотти, пока та снова собиралась с мыслями.
– Просто краснощекий, просто круглый мужчинка, – прошептала Лотти.
Кроха склонила голову.
– Это не так, – прошептала Лотти. – Роуз видит его насквозь. Это всего лишь одежка. Она видит то, чего не видим мы, и посему любит его.
Везде эта любовь.
Кроха встала и, поплотнее закутавшись в шаль, отошла в свой дневной уголок, села там одна на стену и стала смотреть на море, на море, за которым зашло солнце, на море с протянувшейся вдаль смутной тенью, которая, стало быть, Франция.
Да, любовь творит чудеса, и мистер Арундел – она не сразу смогла привыкнуть к его другому имени – был для Роуз самой настоящей любовью. Однако она творила и другие чудеса, не всегда, как ей было хорошо известно, превращая людей в святых и ангелов. К сожалению, иногда это приводило к обратному. В ее жизни она этого насмотрелась. Если бы ее оставили в покое, если бы это было, по крайней мере, умеренно и нечасто, она, возможно, стала бы вполне порядочным, великодушным, добрым человеком. И кем же она стала благодаря этой любви, о которой так много говорила Лотти? Кроха подыскивала подходящее описание. Она была избалованной, угрюмой, подозрительной и эгоистичной стервой.
Стеклянные двери столовой открылись, и трое мужчин вышли в сад, а до них донесся голос мистера Уилкинса. Казалось, все разговоры вел он, двое других молчали.
Пожалуй, ей лучше вернуться к Лотти и Роуз. Было бы утомительно, если бы мистер Бриггс обнаружил ее здесь и застал врасплох.
Она неохотно встала, потому что считала непростительным со стороны мистера Бриггса заставлять ее вот так передвигаться, выгонять ее с любого места, где она хотела посидеть. И она вышла из кустов, чувствуя себя изможденной, грустной фигурой, олицетворяющей справедливое негодование, и желая, чтобы и она выглядела такой же изможденной, и какой бы грустной она себя ни чувствовала, она хотела бы вызвать отвращение в душе мистера Бриггса и освободиться от него. Но она знала, что выглядит по-другому, как бы ни старалась. За ужином у него тряслись руки, когда он пил, и он не мог заговорить с ней, не покраснев, а затем не побледнев, и миссис Фишер посмотрела ей в глаза с мольбой человека, который просит, чтобы ее единственному сыну не причинили вреда.
«Как может человек, – подумала Кроха, нахмурившись, когда она вышла из своего угла, – как может человек, созданный по образу и подобию Божьему, вести себя так?» А он, она была уверена, годился для лучшего благодаря своей молодости, привлекательности и уму. У него хватало разума. Она внимательно разглядывала его всякий раз, когда за обедом миссис Фишер заставляла его отворачиваться, чтобы ответить ей, и была уверена, что у него он есть. Кроме того, у него был характер. Было что-то благородное в его голове, в форме лба – благородное и доброе. Тем более прискорбно, что он позволил увлечь себя простой внешности и растратил все свои силы, все свое душевное равновесие, общаясь с обыкновенной женщиной. Если бы только он мог видеть ее насквозь, видеть сквозь ее кожу и все прочее… Он бы вылечился, и она могла бы спокойно провести эту чудесную ночь в покойном одиночестве.
Выйдя из-за кустов волчьей ягоды, она увидела, как навстречу ей стремительно шел Фредерик.
– Перед тем как искать Роуз, решил сначала найти вас, – сказал он. И быстро добавил. – Я готов целовать ваши туфли.
– Правда? – усмехнулась Кроха. – Тогда мне следует переобуться в новые. Эти не очень хороши.
Она испытывала к Фредерику глубокую симпатию. Он больше никого не намерен захватывать и присваивать. Его дни захватов, внезапные и короткие, закончились. Приятный человек, хороший человек. Вот сейчас он ей точно нравился. Вполне очевидно, он оказался в сложной ситуации, и она была благодарна Лотти за своевременное вмешательство, которое помешало ей сказать что-то, что могло бы вызвать душевную суету. Но что бы ни произошло, теперь все было в порядке: его лицо и лицо Роуз излучали одинаковый свет.
– Теперь я буду восхищаться вами всю жизнь, – сказал Фредерик.
– Но за что? – кокетничала Кроха.
