Кирина дочь вдруг вспомнила, что забыла куклу и понеслась наверх. На самом деле кукла, заботливо укрытая от мороза и снега, лежала в Шуркином персональном саквояжике, но было ещё что-то, что во что бы то ни стало нужно было сделать. Она пробралась в комнату Штефана и на цыпочках подобралась к его постели. Тот лежал с закрытыми глазами, но явно не спал, а только делал вид, что спит. Он услышал, как кто-то тихонько крадётся к нему, но не стал "просыпаться" и ждал, что будет дальше. Тот, кто забрался к нему в комнату, молча стоял рядом, разглядывал его и тихонько сопел носом. Потом на грудь ему положили какой-то предмет, ещё несколько секунд посопели, шмыгнули носом и уже совсем не на цыпочках, а нарочито громко и уверенно шагая, вышли из комнаты, беспардонно хлопнув дверью.
Закусив губу, Кира помогла забраться в сани хмурой Шурочке и встревоженной Софье Григорьевне, сама села рядом, Серёжа лихо взмахнул кнутом, и Томас, обиженно фыркнув белым паром, словно паровоз, потащился в сторону станции. Они приехали слишком рано, до прихода поезда на Петербург было больше часа, поэтому решили выпить чая с пирожками в буфете. Софья Григорьевна весело трещала, объясняя Шурочке разницу между басовым и скрипичным ключом.
Серёжа несколько раз пытался завести разговор, но натыкался на отчуждённый Кирин взгляд и замолкал. Но, когда Софья Григорьевна, чтобы развлечь совсем загрустившую Шурку, повела её смотреть картину на стене, он решился, потому что время поджимало и скоро подойдёт поезд. Кира молча выслушала его доводы и отрицательно помотала головой.
-О себе не думаешь, так о Шурке подумай! - вырвалось у Сергея.
-О чём это ты? - противно-ласково спросила Кира.
Сергей уже понял, что не нужно было затрагивать эту тему, но упрямо продолжил:
-Сама знаешь о чём. Шурка выросла с мыслью, что где-то на свете есть её замечательный отец. И вот он здесь, рядом - и что? Ты увозишь ребёнка, не дав возможности им привыкнуть друг к другу.
-Привы-ыкнуть, - протянула Киры скривившись, - ах привыкнуть! Когда ты был совсем крохой и ещё говорить-то толком не умел, он сразу нашёл к тебе подход. И играл с тобой, и кормил, и сказки читал. Сразу, заметь. Не тратил время на привыкание. А ведь ты не был его ребёнком! Шурка - его дочь, и он это знает. Но посмотри, как он сторонится её. Будто боится!
-А может, и боится, - он взглянул на непривычно серьёзную Шурочку, слушающую болтовню Софьи Григорьевны, и продолжил менее уверенным тоном, - может, он ещё не всё вспомнил?
Кира только отмахнулась:
-До того, как начал оперировать Вацлава, конечно, он ещё не стал полностью Штефаном. Но, я уверена, потом он уже не сомневался, что никогда не существовало Иво Рюйтеля, что это был морок, вбитый в его сознание искусством Якова Моисеевича. И что? Он кинулся к нам с Шурочкой с распростёртыми объятиями и криком: "Любимая!"? - она досадливо усмехнулась, - ничего подобного. Ты, Серёжа, не можешь одного понять: он всё помнит, всё знает. Каждый год помнит: и одиннадцатый, и двенадцатый (будь он неладен!), и тридцать первый... - каждый год и каждый месяц он помнит.
-Тогда я не знаю... - пожал плечами Сергей.
-Я знаю, - сверкнув зеленью глаз, пробормотала Кира, посмотрела в тёмное ещё окно, потом на Серёжу, - я знаю. Мы были вместе, посчитай, сколько лет? Вот то-то и оно!
-Что "то-то и оно"? - не понял он.
-Серёженька, он, Штефан, не забыл меня, - она опустила голову, прикусив губу, взглянула исподлобья глубокими сухими глазами, - мой муж... мой дорогой муж всё-всё великолепно помнит. Просто случилось то, что, к моему несчастью, случилось: за двадцать пять лет он не только отвык от меня, он всего лишь меня разлюбил. Понимаешь, раз-лю-бил.
-Нет! Что за глупость!
Она покивала:
-Разлюбил, - помолчала, - а может, и не любил никогда по-настоящему...
Он молча смотрел как она ставшими вдруг пустыми глазами уставилась на тарелку с ненадкусанным пирожком.
-Ну ладно, пусть разлюбил, - забыв о деликатности, ляпнул Сергей, - но Шурка-то тут при чём? Её он тоже разлюбил? - хмыкнул он.
Кира неопределённо дёрнула плечом: