– Ну, что вы… – грустно улыбнулся Ручейник. – Какие шагающие камни, какие карты! Отец к ним и не притрагивается. Он всегда говорил, что это игры, недостойные мужчины. Они требуют приложения ума – а значит, тем самым ослабляют мужское начало.
– Его это до сих пор волнует? – поразился Най.
– Ну, мечтать ведь никому не запрещено.
– Понятно. Но во что же он тогда играет?
– Не во что, а на что. На исход боев. Петушиных, крысиных, хорьковых. Ставки на исход боев, понимаете?
А вот это уже серьезно…
Всевозможные бои и травли существовали в Далэ, как и повсюду в городах, полулегально, балансируя на грани закона. Ничего общего с деревенскими обрядами плодородия, из которых и пришли петушиные бои. В деревнях это – остатки обряда, где смерть бойцовой птицы случайна, а в городе – кровавое зрелище, где петухам привязывают заточенные шпоры, чтобы разрывать ими противников. И вокруг таких боев всегда непременно толпится всевозможная уголовная и полууголовная шелупонь, «расписные» и «подкрашенные»… вот где Дорогой Гость мог найти себе сообщника для убийства!
– А когда он в последний раз ходил делать ставки? – словно бы между делом поинтересовался Най.
– Два года назад, – жестко ответил Ручейник. – Перед отказом от главенства. Неужели вы думаете, что я как глава рода позволил бы этому продолжаться?
– Вам удалось воспрепятствовать запойному игроку? – не поверил Най.
– Не одному мне. На том собрании кредиторов я попросил их помощи. Они все подписали свидетельство о том, что мой отец выписывает фиктивные долговые обязательства. Так что я смог объявить отца неправоспособным в отношении любых сделок. В том числе и относительно долгов.
Так вот в каком смысле сын держит Дорогого Гостя в черном теле! Нет, он не отказал отцу в бытовой роскоши, хотя покупки делает сам. Но он перекрыл Гостю золотоносный ручей несокрушимой плотиной. И возвел ее точно и умело. Впрочем, было бы удивительно – служить в судебной управе и совсем не набраться ума по части законов.
– А потом я расклеил объявление о том, что род не будет оплачивать его долги, поскольку он не имеет права их делать, по всем соответствующим заведениям города. Он было пытался туда сунуться поначалу, но никто у него ставок не принимал. Еще и смеялись. Может, кто и скажет, что я поступил с ним слишком круто, но я должен был его остановить. Хотя бы сейчас. Довольно он жизней чужих заел.
Ручейник говорил словно бы через силу – и все равно не мог не говорить. Он ведь не словоохотлив, к лишней откровенности не склонен – но долголетнее горе само выталкивало из его уст мучительные подробности.
Наю как сыщику доводилось и прежде видеть подобное. Молчит человек – не год, не два, бывает, что и не десять – все в себе держит, лишним словом не обмолвится, виду не подаст. Возвел высокую плотину – и не выпускает за нее ни единой капли своей боли. А потом вдруг мелочь какая-то приключается – неважно, какая именно. Птичка на ветке зачирикала. Прохожий чихнул, да не один раз, а дважды. Дождинка на нос упала. И этого оказывается довольно. Рушится крепкая плотина, и темные воды выхлестывают наружу.
– Первым браком отец огромное приданое взял. Его первая жена не могла иметь детей, потому за ней и дали такие деньги. Все прахом пошло. Врач, и тот ее задаром лечил, когда она заболела… да где там! Во второй раз женился не скоро… а все-таки женился, позабылось как-то, что он первую жену без ломаного гроша оставил и, по сути, в могилу свел. От горя померла, уж поверьте. Матушке немного легче пришлось, у нее были мы. И мы старались ее поддерживать. Ее так замужество Ветки Рябины подкосило… не могу себя простить!
– А лет вам тогда сколько было? – мягко спросил Най.
– Пятнадцать. Но это ничего не значит. Я должен был понять. Как же отец нас всех оплел! А потом уже поздно было. Матушка тогда сильно сдала. Когда сестра овдовела и в Ланлин уехала, тогда только ей тоже полегчало. А потом мой черед наступил… но теперь я уж понимал, что если мне отец кого сватает, то дело только в деньгах. Тут уже я в его плутни не поверил. Сам разузнавать стал. Невеста как раз по его запросу. Очень красивая. Очень богатая. Еще бы не богатая – за один только год трижды замужем побывала, и всякий раз ей бешеные отступные платили, только бы на развод согласилась. Больше на ее красоту охотников не нашлось. Вот чье приданое пустить по ветру! А там пусть хоть помирает. Можно и со мной впридачу. Мне бы отец никакого развода не позволил. А ей бы не замуж, а под замок. Ее, скажем, котенок царапнет, так она из него живого потроха вырвет. Хуже одержимой. Такую в дом взять – и смертоубийством бы кончилось.
– И как же вы спаслись?
Наю было неловко выспрашивать этого измученного человека о его горе – но он обязан был убедиться наверняка.
