Час кроткой воды полностью

Как ни странно, среди этих людей он пользовался неизменным уважением. Трудно сказать, что было тому причиной. Отчасти, конечно же, его безупречная честность и неоспоримое бесстрашие. Храмовая Собака никого не боялся и ни от кого не брал на лапу. Это знали все. Мздоимцы и трусы полезны, но и только. Уважать их не за что. А Шан был служителем закона не только по названию, но и по сути. А возможно, дело еще и в том, что Шан был честным и бесстрашным всегда, а не только после того, как обзавелся форменной одеждой с рисунком волн и луной на плече. Он, Дылда и Забияка всегда держались рядом и давали отпор любой шпане что вместе, что поодиночке. Никто не мог заставить их угрозами или силой угодничать перед хулиганьем или присоединиться к местной шпане, а то и к банде. О них говаривали, что эти трое все равно что лопаты – такие же прямые, как черен лопаты, и такие же небезопасные, если угодить лопатой по той глупой голове, что надумала с ними связываться. Никто не смел трогать слабых, если рядом были эти трое – не только ровесники, но и ребята постарше побаивались затронуть их чувство справедливости, чтобы не нарваться на их кулаки. Шан всегда был таким – и сохранил себя полностью. Покинув Подхвостье, он не изменился. Соблазны новой, более сытой жизни точно так же не смогли ничего поделать с его характером, как не смогли и тяготы жизни прежней. Став стражником, а потом и сыщиком, Храмовая Собака остался собой. А еще… еще он понимал этих людей, когда жил среди них – и не утратил своего понимания и по сей день. В его понимании не было и тени снисходительности. Оно не побуждало его прощать непростительное или хотя бы попускать, закрывая глаза, то, чему только еще предстояло стать непростительным. Он на самом деле понимал. И потому даже вырвавшись из Подхвостья, даже оказавшись на противоположной стороне, он оставался для них в известной мере своим. Он был сыскарь, следак – но он был свой следак. Он был враг – но свой враг. Они воруют – он ловит. Отчего бы и нет? Дело житейское. Этим, из управы, не понять. Они никогда не жили в Подхвостье. А Храмовая Собака жил. И потому только он из всех сыщиков мог приходить иногда в “Приют” и задавать вопросы. Не всегда и не всякие, само собой. Но уж если Шан пришел, значит, так надо.

Сегодняшний свой визит Шан подгадал к началу часа Волка. Обычно к этому времени все, с кем имеет смысл разговаривать, уже на месте. Можно бы и позже, но еще до начала трилистника Мыши пьяный разгул сделает бессмысленными любые попытки что-то узнать. Да и к тому же некогда ему засиживаться допоздна – сегодня новый лончак проставляется, а значит, к середине, на крайний случай к последней трети часа Волка ему следует присоединиться к Тье и Наю.

В «Приюте» было, по обыкновению, чадно и жарко – даже, пожалуй, жарче обычного по летней поре, так что Шан, войдя, едва не задохнулся. Он давно не захаживал сюда и почти забыл здешнюю духоту, пропитанную множеством запахов, далеко не самых приятных. Их словно пригнетал к полу тяжелый густой аромат тушеных мясных обрезков: рыбу “уважаемые господа” не особенно жаловали. Рыба – для простецов, пытающихся даже в Подхвостье жить честным трудом, для тех, кто удит ее сам или покупает по дешевке рыбную мелочь. А тем, кто удит на рынке кошельки, снисходить до рыбы – дурной тон. Настоящим «расписным» подобает огненная от пряностей мясная похлебка и тушенка. Ну, а о “подкрашенных” и говорить нечего – эти скорее удавятся, чем позволят себе отведать что-то, не одобряемое «расписными». И пусть в котле варится всего-то навсего мясная крошка и жилистые обрезки, пусть мясо в нем зачастую сомнительного качества – оно не рыба, и этим все сказано.

Шан стоял в дверях, вдыхая полузабытый запах тушенки-«горлодерки», и не сразу заметил, как из-за дальнего стола, где сидели нищие, выскочил незнакомый ему тощий парень с искусно нарисованной на щеке язвой.

– Сыскарь! – заблажил парень. – Клятый сыскарь! Дави его!

Он рванулся к Шану и сразу же пошел в подкат, чтобы сбить сыщика с ног. Шан левой рукой вздернул его за шиворот вверх. Парень разразился руганью и попытался ткнуть Шана в глаза растопыренными пальцами. Шан свободной правой рукой ухватил его за пальцы и резко завел их назад. Парень взвыл и начал вырываться, но Шан держал крепко.

– Это что еще за полоротый? – строго спросил Шан, не выпуская противника.

Из-за стола тяжело поднялся старшина нищих, долговязый лысый тип с плоскими, словно приклеенными к голове ушами. Звали его Крысиный Король, и это было ему и прозвищем, и кличкой.

– Новенький, – пробасил он. – Третьего дня только из Ланлина. К нам вот прибился. Ты прости его, Собака, он тебя не знает.

Новенький тихонько поскуливал, но Шан и не думал его отпускать.

– Так объясни ему, чтобы знал впредь.

– Непременно, Собака, какие дела – объясню, ты сердце-то не неси на нас. Полоротый он и есть.

Только тут Шан отпустил новичка, которому, похоже, отныне предстояло зваться с его нелегкой руки Полоротым.

– Новенький, говоришь, – задумчиво произнес Шан. – Один такой или еще есть?