Най примолк.
И это молчание горьким эхом отозвалось в мыслях Шана. Дурное предчувствие заворочалось в душе, завертелось, как глупый щенок, ловящий собственный хвост, и никак не хотело угомониться и устроиться на покой.
– В лучшей школе, – с нажимом повторил Най. – В той, где учился я. И такие, как я. Богатые, знатные, холеные, балованные. И тут нате вам – какой-то бывший бродяжка, приемыш кастрата. Шпендрик шпендриком. Это он потом подрос, выровнялся – а тогда совсем мелкий был. После долгого голода рос плохо. Ну, и младше нас на пару лет, этого тоже со счетов не сбросишь. Замухрышка тощий. Никто и звать никак.
Най опустил голову.
– Боги и духи, как же мы его травили! Как изощрялись! Все – и я первый. Каких только гадостей ему не говорили! «Эй, ты – тебя твой папаша каким местом зачал? Ты у нас пальцем деланный? А, нет, знаем – тебя ветром надуло, ночным!» И это еще не самая мерзкая гадость, можете мне поверить.
А Шан еще думал, что ему учиться было трудно! Даже иногда жалел себя. Было бы за что! Нет, ясное дело, учиться грамоте в пятнадцать, когда нормальные дети начинают в четыре, и правда нелегко – попробуй догони, пройди за пару лет те десять, на которые тебя обогнали! Но его хотя бы не травили богатенькие соученики. Не издевались. Не осыпали насмешками, которые он знал так хорошо с самого детства.
Даже удивительно, откуда у таких чистеньких сытых деток столько грязи на языке. И где только набрались? Шан в свое время наслушался подобных воплей досыта. Хотя всерьез его задевать, пожалуй, все-таки опасались. Несмотря на полуголодное житье, Шан был хоть и невысоким, но крепким, и вполне мог отоварить увесистой плюхой особо горластых крикунов. Конечно, в одиночку против стаи не выстоять – но Шан обычно и не показывался на улицах в одиночку. Трое их было – он сам, Дылда и Забияка, и держались они всегда вместе. Дылда уже в ту пору был хорошим бойцом, вот его в стражу взяли потом без вопросов. А Забияка могла с легкостью уложить в пыль их обоих. Ей под кулак милым чистеньким деткам лучше было не попадаться – мало того, что фингал под глазом или свороченный на сторону нос обеспечен, так еще и поди потом рассказывай, что тебя побила девчонка. Засмеют ведь. На такое даже родителям не пожалуешься. Они тогда неплохо отбивались. Но их было трое.
А Ночной Ветер был один. И он не был ни крепким, ни жилистым. И даже рассказать никому не мог. Это Шан, вернувшись домой, мог, размазывая по лицу кровавые сопли, заявить с небрежной гордостью: “Ха! Вы бы видели тех чистоплюев! Мы их так отделали – в другой раз остерегутся!” А Ночной Ветер наверняка дома не говорил ни слова – чтобы не огорчить приемного отца. Человека, отдавшего ему последний кусок хлеба. Он нес свою ношу сам. В одиночку.
До сих пор Шан наивно думал, что ненавидит Ная. Глупости. Ненавидел он его сейчас. Тяжкой мутной ненавистью бессилия – потому что нет на свете силы, способной перенести Шана двенадцатилетним оборвышем в прошлое, в эту распроклятую школу, чтобы надавать тамошним поганцам пенделей. Так надавать, чтобы языки отнялись.
– Малолетние подонки, вот мы кто были, – жестко сказал Най. – Сытые наглые подонки. А больше всего нас бесило, что ему на нас было, по большому счету, наплевать. Мол, на всякий хрюк свиной внимание обращать – много чести. Он нас просто презирал, и было за что. Но вот если кому в голову приходило не его, а отца его задеть – тогда он в драку лез мигом. И не смотрел, что он один, а нас много. И что от учителей за драку влетает именно ему. Мы ведь все такие чистые, гладкие, сплошь дети знатных родителей – разве можно на нас подумать плохое? А если и можно – укорот дать страшно. Кому охота связываться? А ему было все равно. Он никого не боялся. Даром, что щуплый и мелкий. Никого. И дрался с такой яростью, что всем нам перепадало, как следует. Как-то раз перед самыми каникулами мне и перепало. Домой пришел с опухшей мордой поперек себя шире. Понятное дело, отец этого не мог так оставить. И решил разузнать, кто это меня так разукрасил и с какой стати.
Разумеется, не мог. Что уж тут непонятного. Разузнать – и проучить безродного наглеца…
