Редкий человек, однако, этот старший Най. Чтобы отец не сынка своего защищал холеного да балованного, а справедливость и чужого парнишку – такого и в сказках не расскажут. Особенно если сказка про вельмож богатых да знатных. Хотя Вьюн вот говорит, что он из военных, а с военными случается…
Вельможа. И военный.
Шан едва не застонал, так резко все наконец-то сошлось вместе. Эй, Шан – ты про себя думал, что ты сыщик? Да еще из лучших в управе? Бревно ты с ушами, а не сыщик! Да нет, безухое ты бревно. Как же можно было раньше-то не подумать… не сопоставить… не вспомнить, что вельможный род Най не из самых обширных, а в столице проживает только один лэ Най, который годится по возрасту в отцы Вьюну!
А вот и можно. Если не хочешь думать. Не хочешь видеть. Не хочешь слышать. Если ненависть глаза застила и уши заложила. Если только о ней и думаешь…
– Вьюн, – очень тихо и почти умоляюще спросил Шан, привычно отводя глаза, – генерал Най… тот самый, который снимал осаду с Интона… он ведь…
– Мой отец, – кивнул Най, тоже все еще не глядя на Храмовую Собаку. Ему тоже было неловко говорить с Шаном напрямую. Но такой уж сегодня выдался вечер…
– С ума своротить, – выдал вконец обалдевший Шан. – А с чего ж тебя тогда в наши края понесло? Чем тебе как сыну своего отца в столице не служба?
Най ничего не ответил. Только надменно поднял голову и посмотрел на Шана в упор. И под его долгим тяжелым взглядом Храмовая Собака медленно заливался краской.
– Прости, – неуклюже выговорил он. – Глупость спорол. Как сын своего отца ты как раз и не мог…
Он и сам не понимал, что просит прощения не только за ляпнутую сглупа гадость, но и за все минувшие два года противостояния. Не понимал до того мига, когда слово “прости” слетело с его уст. Но когда спустя мучительную вечность из целых трех мгновений Най улыбнулся в ответ краешками губ и наклонил голову, Шан почувствовал, что полностью понят – и прощен тоже полностью.
– Не мог я больше в столице служить, – глуховато произнес Най.
Едва ли он хотел сейчас и дальше что-то рассказывать – но стена, возводимая два года, рухнула, и вновь возрождать ее он не желал.
– Пока еще Верхний сыск был сам по себе, а Нижний – сам по себе, все было в порядке. И гоняли меня там, как нашим лончакам непутевым и в страшных снах не снилось.
– С чего вдруг? – неуклюже спросил Шан: он тоже все еще не знал, как ему говорить с напарником после двух лет враждебности, но понимал, что именно поэтому не может, не должен молчать.
– Так они же все меня старше, – пожал плечами Най. – Я туда в четырнадцать лет угодил.
– Во сколько?! – дружно ахнули Шан и Тье.
– В четырнадцать. И как раз из-за Дани. У нас в школе пропажи начались. Вещи ценные, украшения, деньги. На кого учителя подумали, и так ясно. Остальным-то красть незачем. А я уже тогда не верил. Знал, что Ночной Ветер скорее с голоду помрет, чем до чужого хоть пальцем дотронется. И сам, и из-за отца. И я попросил учителей повременить немного. Сыск ведь тоже первым делом на Дани подумает. Просьбы моей всего на пару дней хватило, но мне этого времени достало с лихвой. Когда сыщики явились, воришку я уже нашел. Доказательно нашел, не отпереться. Поганое вышло дело. Он нарочно это все украл, чтобы Дани подставить. Сам ко мне в друзья набивался, а я вот его такого знатного-родовитого не оценил и с Дани подружился. Ну, он и устроил эту гадость, чтобы Дани выгнали. А сыщики мне и говорят, что раз я эти кражи за два дня размотал, самое мне место в сыске. А я стою и глазами хлопаю. Думаю, как отцу сказать – расстроится ведь. Он же меня по военной части хотел…
– Расстроился? – хмыкнул Шан. Что-то ему подсказывало, что едва ли исход оказался настолько банальным. Не такой человек генерал Най Сияющий Клинок.
– Я – да, – фыркнул Вьюн. – Из-за него. А он мои набормоты дурные выслушал и говорит – мол, хорош бы я был генерал, если бы вздумал из секиры стрелять, а луком рубить. И раз уж ты, сын, не секирой, а луком уродился, то и стреляй. Главное, чтобы не промахивался. А неволить тебя к тому, что тебе не сродно, от того, к чему у тебя дар, не стану.
– Так ты и оказался в Верхнем сыске?
Что-то Шану в улыбке Тье почудилось странное. Или… не почудилось?
