… Най прожил в Далэ два года, Шан родился здесь – еще бы им не понять! Городов и поселений на свете, что травинок на лугу, ремесел и того больше – что росинок на траве. Но только Далэ носит гордое прозвание Мать Фарфора, и это ремесло – не чета прочим. Именно здесь поселковый гончар Алун впервые додумался добавить в бестолковую белую глину размолотый в пыль камень, который потом назовут фарфоровым. Именно здесь из огня вперые вышло невиданное доселе чудо – не стекло и не керамика, а что-то совсем другое. Шли годы, небольшой поселок вырос в крупный город, раздался в плечах предместьями и заслуженно красовался стройной статью своих улиц; прирастали и секреты мастерства. Фарфор, покрытый глазурью – и простой бисквит, тяжелые вазы – и маленькие фигурки, тончайшие, как яичная скорлупа, чашки – и облицовочная плитка, изголовья – и музыкальные инструменты… Мать Фарфора могла гордиться своим сыном. Его звонкая слава пронеслась по всему королевству и шагнула далеко за его пределы. Не изменилось лишь одно: Далэ оставался особенным городом. Его водяные мельницы мололи не зерно, а белую глину и дробленый фарфоровый камень, его корабли и торговые караваны увозили в иные края изделия здешних мастеров. Как и долгие века тому назад, Мать пестовала своего прекрасного сына, а он зарабатывал ей на пропитание. День за днем, год за годом умные руки осторожно укладывали новорожденные вазы и чаши в их огненную колыбель.
Тот, кто берет в руки тонкую фарфоровую чашечку, чтобы налить в нее ароматный чай, едва ли представляет себе, сколько труда, сноровки, мастерства, ума, таланта и удачи должно было сойтись воедино, чтобы создать ее. Но еще меньше, пожалуй, сторонний человек способен представить себе, сколько нужно топлива, чтобы прокормить печь для обжига. А если ему сказать – не поверит.
А ведь в Далэ не одна печь. Их много, и трудятся они без устали. И потому не случайно Лесная управа Далэ, и только она одна, приравнивается к Фарфоровой, а окружающие город леса по праву считаются вторым после залежей белой глины и фарфорового камня его богатством. Нет леса – нет и топлива, нет топлива – нет огня, нет огня – и печи умрут, а с ними умрет фарфор, так и не родившись окончательно.
Говорят, есть места, где простолюдинам запрещено собирать в лесу хворост, есть и такие, где за сбор хвороста взимают плату. Да что там говорить – дураков на свете много, и всяк дичает на свой образец. В Далэ Лесная управа дураков на службе не держала – больно накладно выходит. В здешних краях хворост собирал, кто угодно, и никто не драл со сборщиков платы за право унести из леса валежник и сухостой, а тем, кто чаще других приносил на городской рынок связки хвороста, снижали налоги: в лесу не должно быть пищи для древесной гнили и легкой добычи для вредных насекомых! Воспаление легких начинается с простуды, а гибель леса – с его захламления. Не всякий сад в вельможной усадьбе выглядит таким ухоженным, как лес в окрестностях Далэ.
Разумеется, никаких самовольных порубок – за этим следили строго. Порубкой ведала Лесная управа. Сначала на очередной участок леса приходили браковщики. Они определяли, какие деревья вошли в свою наилучшую пору, что можно рубить – и на какие нужды. Потом отмеченные ими деревья валили лесорубы – аккуратно, чтобы падающий ствол даже случайно не задел те, которым еще предстояло расти. Затем за поваленное дерево принимались подростки и дети – обрубить ветви и сучья и убрать все до последнего прутика, до последнего листочка: все так или иначе пойдет в дело, а древесного мусора остаться не должно! Готовые бревна подвергались повторной браковке, связывались в плоты и сплавлялись по реке. В Далэ целое предместье только этим ремеслом и жило; оно так и называлось – Предместье Плотогонов. А почему бы и не назваться так – промысел нужный, уважаемый, ответственный: за упущенные бревна сурово спросят, зато и платят за пригнанные в Далэ плоты куда как хорошо. А уже когда плоты вновь разберут на бревна и просушат их, происходит третья браковка, последняя и окончательная. Лес мачтовый – и строевой, мебельный – и топливный, все будет оценено верно и пущено по назначению.
Однако не рубить лишнего и верно использовать древесину недостаточно. Лес тем и отличается от угольного пласта, что уголь заново не отрастает. Ни дня не остается вырубка без присмотра. Едва успевает отзвучать и затихнуть в последний раз стук топора, как на нее приходят те, кто будет ею ведать, пока над нею не раскинут широкие кроны новые деревья.
