На лице матери застыла незнакомая маска, и Хару снова подумал о виденной в детстве пьесе театра но с ее жуткими призраками, декорацией гор и страхом. «Неужели в этом урок моих предков? – спросил он себя. – Еще совсем не старый отец уже выживает из ума?» Мать накрыла на стол, принесла рис с грибами и с непривычной медлительностью разложила по тарелкам. Снаружи опускалась темнота и вместе с ней нечто вроде необычной траурной дымки, которая затуманивала восприятие Хару. Время от времени отец покачивал головой, бормотал что-то самому себе, и Хару чувствовал, как погружается во мрак. Он подумал, что должен вырваться из этой перенаселенной призраками сцены, но в это мгновение мать улыбнулась ему, и он вспомнил одну из историй Кейсукэ. Незадолго до конца эпохи Хэйан монах делится со своей матерью мечтой совершить паломничество в Китай. Путешествие к горе Пяти Террас, священному месту буддизма, должно продлиться три года. Матери уже восемьдесят, это последние судороги уходящей эры, и она знает, что следующей ей уже не увидеть. Однако от потрясения она замолкает, и сын уходит. Несколько месяцев протекают в неуверенности и тревоге, пока однажды утром он не объявляет о скором отъезде. Снова боль мешает старой женщине заговорить, снова сын уходит, и, пока она ждет часа прощанья, сын пускается в путь, так и не зайдя больше ее повидать. Она не осуждает его, корит себя за молчание, плачет горючими слезами, пишет в дневнике о своей печали, вставляя чудесные стихи. Наконец, она хочет умереть.
– Я не улавливаю смысла, – сказал Хару, когда история дошла до этого места.
– Ты не видишь величия в том, чтобы любить неблагодарного? – спросил Кейсукэ.
Хару выпил саке и посмотрел на отца. «Неужели моя страсть к искусству исходит из бессилия сердца?» – спросил он себя, смущенный предположением, что искусство, возможно, бесплотная часть любви, та часть, которая не знает ни призраков, ни уныния. Еще одна лукавая и неприятная мысль прокладывала путь в его сознании. Не была ли эта бесплотность признаком черствости его души? Неужели он просто сбежал от единения с близкими, от их страданий и судьбы? И тогда дымка, затуманившая его восприятие, рассеялась, и он увидел сцену другими глазами. Тьма отступила, освободив место светлому ореолу, в котором жесты и взгляды сливались во взаимном тепле. Комната пахла перегноем, холодной землей, и в этом запахе подлеска ужинала семья. Хару задал брату пару вопросов о том, как идет торговля саке, и Наоя, поначалу сдержанный, отвечал ему все раскованнее. Отец присоединился к разговору без единой фальшивой ноты, и они потягивали поданное после ужина саке, непринужденно болтая. В какой-то момент Хару рассказал, как перевозили пьяного в хлам Кейсукэ на тачке, позаимствованной с соседской стройки, и все расхохотались. И снова мир раскололся – оберегающая необъятность гор и деревьев снаружи, мягкая, печальная, глубокая и недостижимая ни для кого, кроме родных, внутри. И наконец,
