– Я уже ел их на ужине у матери, но они не могут надоесть, – сказал он.
– Наоя продал их нам вчера, – засмеялась она. – Он лучший грибник во всем кантоне.
Они поговорили обо всем и ни о чем, потом он поблагодарил ее за стихотворение.
– Это одной современной поэтессы, – сказала Акиё. – Думаю, она все еще жива. – Заметив его удивление, добавила: – Можно быть современным и глубоким.
– В этом мое ремесло, – сказал он.
Она улыбнулась и подлила ему чая.
– Перед самым восходом я видел лисицу, которая шла через брод, – добавил он.
– Через брод? – повторила она. – Но в это время года никакого брода нет.
На вокзале он сдал машину служащему, чью семью знал с самого детства, и приветливо хлопнул того по плечу. «Как я мог забыть родных?» – спросил он себя. На перроне пошел слабый снег, и, слизывая хлопья, в которых, казалось, сконцентрировался вкус Такаямы, он почувствовал еще большее сожаление от того, что покидает горы. В поезде он заснул прерывистым сном, в котором раз за разом всплывали слова, произнесенные им в ванне в момент, когда загрустила Мод. В Киото он взял такси до дома, где нашел Сайоко, склонившуюся над гроссбухом; она посмотрела на него, не сказав ни слова. Но по тому, как она опустила очки на нос, он понял, что придется с ней поговорить.
– В Такаяме шел снег, – сказал он.
Она строго посмотрела на него.
– Мы ели мацутакэ, – добавил он.
Она смотрела не отрываясь, и он смирился:
– С отцом не все в порядке.
Она прищурилась.
– Голова? – спросила она.
Он кивнул, привычный к ее поразительной интуиции. У нее вырвался сочувственный жест – ладонь легла на левую ключицу.
– Но с Розой все хорошо? – спросила она.
Удивленный, он снова кивнул, хотя они не упоминали о Розе весь год с ее рождения. Сайоко удалилась маленькими удовлетворенными шажками на кухню, вернулась с чаем, села напротив и продолжила свои подсчеты. Наконец, когда он готов был выйти из дома, она сказала, что Кейсукэ у Томоо.
– Что это за шум тянется за тобой? – спросил он.
– Какой шум? – не понял Хару.
Ворон каркнул.
– Я не знаю, – ответил священник, – но мы его слышим.
Они поговорили о том, о другом, но вскоре у Хару возникло ощущение, что он слышит слова и звуки мира, как если бы они проникали
– Тот шум, ты спрашивал. Знаешь, это мои предки.
– А! – сказал тот. – Я так и думал! – И, повернувшись к ворону: – Это его предки.
После чего любезно перевел свои слова на язык воронов. Хару посмотрел на вход в Такэнака, по обеим сторонам которого стояли две лисицы, изваянные из белого камня, и, пораженный тем, что находится у входа в святилище, посвященное богине, которая принимает этот облик, сказал священнику:
– В Такаяме я видел лисицу, которая шла по воде.
– В Такаяме? – спросил священник.
– Точнее, в Какурэдзато, – сказал Хару.
– Какурэдзато? – пробормотал тот. – Я ничего не понимаю в этих легендах о скрытом селении.
– А лисица и не была скрытой, – заметил Хару.