– Я уже ел их на ужине у матери, но они не могут надоесть, – сказал он.

– Наоя продал их нам вчера, – засмеялась она. – Он лучший грибник во всем кантоне.

Они поговорили обо всем и ни о чем, потом он поблагодарил ее за стихотворение.

– Это одной современной поэтессы, – сказала Акиё. – Думаю, она все еще жива. – Заметив его удивление, добавила: – Можно быть современным и глубоким.

– В этом мое ремесло, – сказал он.

Она улыбнулась и подлила ему чая.

– Перед самым восходом я видел лисицу, которая шла через брод, – добавил он.

– Через брод? – повторила она. – Но в это время года никакого брода нет.

На вокзале он сдал машину служащему, чью семью знал с самого детства, и приветливо хлопнул того по плечу. «Как я мог забыть родных?» – спросил он себя. На перроне пошел слабый снег, и, слизывая хлопья, в которых, казалось, сконцентрировался вкус Такаямы, он почувствовал еще большее сожаление от того, что покидает горы. В поезде он заснул прерывистым сном, в котором раз за разом всплывали слова, произнесенные им в ванне в момент, когда загрустила Мод. В Киото он взял такси до дома, где нашел Сайоко, склонившуюся над гроссбухом; она посмотрела на него, не сказав ни слова. Но по тому, как она опустила очки на нос, он понял, что придется с ней поговорить.

– В Такаяме шел снег, – сказал он.

Она строго посмотрела на него.

– Мы ели мацутакэ, – добавил он.

Она смотрела не отрываясь, и он смирился:

– С отцом не все в порядке.

Она прищурилась.

– Голова? – спросила она.

Он кивнул, привычный к ее поразительной интуиции. У нее вырвался сочувственный жест – ладонь легла на левую ключицу.

– Но с Розой все хорошо? – спросила она.

Удивленный, он снова кивнул, хотя они не упоминали о Розе весь год с ее рождения. Сайоко удалилась маленькими удовлетворенными шажками на кухню, вернулась с чаем, села напротив и продолжила свои подсчеты. Наконец, когда он готов был выйти из дома, она сказала, что Кейсукэ у Томоо.

Единственное, что они сказали друг другу, – имена своих мертвых; эти слова в первый вечер вызвали в глазах Мод такую грусть. А он услышал их от брата, и именно братья ждали его на пути, открытом ему звездами. В Такаяме он пил со своими предками, в Киото он выпьет с Кейсукэ, и, как и следовало ожидать, Сайоко указала дорогу: он отправится к Томоо. Хару пошел пешком вдоль Камо, срезав путь через университетский кампус, миновал святилище Ёсиды[27] и взобрался на холм, носивший то же имя. Было тепло, но в воздухе чувствовалось предвестие снега. На вершине, выйдя из-под деревьев, он увидел ворона и знакомого священника, который с ним разговаривал. Ворон, черный силуэт на оранжевом фоне, восседал на ториях, священник, облаченный в черное, выделялся на фоне белоснежной стены. Чуть выше располагалось небольшое святилище братьев Такэнака[28], несколько строений, деревянный алтарь, гранитный фонарь, могилы и каменные лисицы, утопающие в зелени. Оттуда шел спуск с холма по аллее, над которой возвышались два десятка порталов вперемежку с огромными вишневыми деревьями, и отсюда тоже открывался один из самых прекрасных видов на соседний холм Синнё-до и на восточные горы. Вдали прозвучал гонг Хонэн-ина, и преображенное время стало присутствием. Само место превратилось в дыхание и покой, по высоким деревьям прошло дуновение, крики птиц обратились в шепот. Явно безумный священник разговаривал с вороном из плоти и лисицами из камня на ведомом только им языке, на котором он тем не менее беседовал и со своей паствой. Но он был популярен, и никто и помыслить не мог от него избавиться. Хару, проходя мимо, поприветствовал священника, тот, погруженный в свой разговор, поклонился и послал улыбку, но, когда Хару двинулся дальше, окликнул его.

– Что это за шум тянется за тобой? – спросил он.

– Какой шум? – не понял Хару.

Ворон каркнул.

– Я не знаю, – ответил священник, – но мы его слышим.

Они поговорили о том, о другом, но вскоре у Хару возникло ощущение, что он слышит слова и звуки мира, как если бы они проникали извне. Он был один на неизвестной территории, по которой разносился присущий ей ропот, и лишь где-то рядом реальные вещи жили обычной жизнью. Он утерял нить диалога со старым священником, задрал нос к темнеющему небу – небу снега; «но я не один», – подумал он. Хару засмеялся и, перебив человека веры, сказал ему:

– Тот шум, ты спрашивал. Знаешь, это мои предки.

– А! – сказал тот. – Я так и думал! – И, повернувшись к ворону: – Это его предки.

После чего любезно перевел свои слова на язык воронов. Хару посмотрел на вход в Такэнака, по обеим сторонам которого стояли две лисицы, изваянные из белого камня, и, пораженный тем, что находится у входа в святилище, посвященное богине, которая принимает этот облик, сказал священнику:

– В Такаяме я видел лисицу, которая шла по воде.

– В Такаяме? – спросил священник.

– Точнее, в Какурэдзато, – сказал Хару.

– Какурэдзато? – пробормотал тот. – Я ничего не понимаю в этих легендах о скрытом селении.

– А лисица и не была скрытой, – заметил Хару.

Перейти на страницу:

Все книги серии Азбука-бестселлер

Нет соединения с сервером, попробуйте зайти чуть позже