Попрощавшись с родителями и братом, стоявшими у входа под маленьким козырьком, Хару сел в машину. В зеркало заднего вида он скорее угадал, чем увидел, как мать помахала рукой, и в ответ поднял свою. Двадцать минут отделяли его от постоялого двора, двадцать минут, которые, он чувствовал, определят его отцовскую судьбу. «Двадцать минут, – подумал он, – и вся мощь саке и чая». Он проехал мимо маленького святилища, где когда-то увидел спектакль театра но, и воспоминания о призраках больше его не пугали. Ему сопутствовала мысль об отце, а одиночеству и смятению препятствовало незримое присутствие доброжелательных предков. Он вновь вспомнил об отце времен своего детства, в задней комнате их лавки, где тот выпивал и беседовал с соседями-торговцами. Вокруг него словно расстилался шелк, и Хару видел, как с течением лет сплетались и расплетались его нити. Но сами нити, составляющие основу ткани, постоянно перестраивались в зависимости от того, что несли эти годы, – рождение сыновей, симпатии местных жителей, мощь потока, гора, несущая радость, – да, все это и многое другое слагались в карту территории, где места и живые существа соседствовали во взаимном уважении. Хару развернулся, снова подъехал к святилищу, вышел из машины и, пройдя под оранжевым портиком, поднялся по аллее, ведущей к алтарю. В воздухе витал запах смолы и коры; он застыл неподвижно, вглядываясь в сумерки, пытаясь уловить чье-то присутствие, и вскоре ему показалось, что он различает мать, приближающуюся мелкими почтительными шажками. Он снова увидел, как она держит его за руку, учит умиротворять ками[21] рисом и саке, смеется, когда он промахивается, бросая монетку. Он вернулся к ториям[22], опять прошел под порталом, поклонился и продолжил путь к алтарю. Оставил монету в кружке для пожертвований и ударил в колокол: ночь приняла звук. Он дважды хлопнул в ладоши и подождал: мир завибрировал. Где-то раздался голос Кейсукэ: «Люди, люди, люди». «Конечно, – подумал Хару, – есть только люди, но следовало прийти в святилище, чтобы их услышать и увидеть». Он вспомнил отца за столом, что-то бормочущего себе под нос. «Моя дочь родилась осенью, в сезон хороших вещей!» – внезапно сказал он себе.
Снова выехав на дорогу, ведущую к постоялому двору, он, видя, как мелькают сосны, нацеленные, словно копья, в благодушную снисходительность туч, почувствовал, как его охватывают нежность и одиночество. Какой бы эпизод из детства ни вспоминался, он был окутан лаской, но лишен близости. «Не поэтому ли я уехал?» – подумал он. И снова перед ним предстала вся его жизнь. Дочь стала плотью от плоти его любви к искусству, его реальным воплощением и смыслом жизни, искуплением изначальных разочарований и предательства. Своими осенними лучами она осветила его зимнее сердце, и, если ему суждено любить ее в молчании, он сумеет это выдержать…
– Даже бедняки богаты, – произнес он вслух и рассмеялся.
До Какурэдзато[23] он добрался около полуночи, но предупредил о позднем приезде. Его тепло приняли, усадили в центре большого зала перед горящим очагом, принесли нагретую салфетку, саке и осенние мандзю[24]. Глинобитный пол, высокие деревянные стропила, бумажные ширмы перед окнами, каллиграфические свитки и глиняные изделия в альковах были такими, какими он увидел их когда-то. Он немного поговорил с Томоко, дочерью хозяина гостиницы, с которой ходил в школу. Она спросила, как идут дела, и рассказала об общих знакомых. Позади нее над букетом из кленовых листьев висел замкнутый круг, выписанный черной тушью. Хару предпочитал открытые энсо[25], но в этот вечер замкнутый круг ему понравился, он спросил себя, что бы он сказал о нем Розе, и так разволновался, что перестал слушать молодую женщину. Будущее озарялось. На смену сцене, где толпились призраки, пришли разговоры живущих, он не мог увидеть дочь, но мог говорить с ней и, как служитель духа, подумал: «Дух донесет до нее мои слова». Он вгляделся в энсо на квадрате матовой бумаги и осознал, что Томоко замолкла.
– Прости, – сказал он, – я устал.
Она улыбнулась ему.
– Здесь ничего не меняется, – сказала она. – А вот у тебя в Киото наверняка увлекательная жизнь. – И добавила, после того как он рассеянно кивнул: – Знаешь, у твоего отца проблемы.
Он опустил голову, не зная, что ответить.
– Он молод, – продолжила Томоко, – печаль продлится долго.
– Он не кажется несчастным, – сказал Хару.
– Печаль – это ваш удел, – мягко проговорила Томоко. – Печаль – удел тех, кто любит отсутствующих.
Он отпил глоток саке.
– Это мне знакомо, – сказал он, – и знакомо слишком хорошо.
Она мило засмеялась.
– Женщина? – спросила она.
Он засмеялся в ответ. Она улыбнулась и встала.
– Мы оставили для тебя ванную открытой, – сказала она. – Пора тебе отдохнуть.
