На следующее утро, после беспокойных снов, где он тонул или пытался скрыться от призраков и демонов, Хару предпринял необходимые шаги, организовав все сам и ничего никому не сказав. В ночи, освещенной искусством и огнем, он увидел истину. Теперь он без всяких медиков знал, что ему осталось мало светлых месяцев. Спустя три недели он предупредил Поля и Сайоко, что отбывает на несколько дней в Такаяму, и попросил Канто заехать за ним завтра на рассвете. На заре нового дня он велел отвезти его в международный аэропорт Кансай и в дальнейшем не говорить никому ни слова. Он смотрел, как мелькают городские улицы, потом, вдоль автострады, пригороды на южной равнине и жуткие городские кварталы Осаки. В конце долгого путешествия машина въехала на большой мост, связывавший аэропорт с побережьем, и его позабавил дорожный щит на английском и на катакане[78], как и та слоговая азбука, которой воспользовались, чтобы воспроизвести иностранные слова, гласившие: Sky Gate Bridge R[79]. Он обвел взглядом обширную бухту Осаки с ее промышленными зданиями, рыболовными и круизными судами, унылыми бетонными конструкциями и подумал, что нет ничего более японского, чем этот морской пейзаж, изуродованный современностью.
Канто проводил его до стойки регистрации и к выходу на посадку, где поклонился, прежде чем удалиться, словно привез его к дантисту. Пройдя таможенный контроль, Хару проследовал в вип-зал, где занял кресло у окна, выходящего на взлетные полосы и на море. Один самолет взлетел, другой приземлился, Хару встал, чтобы взять кофе, и снова уселся в кресло. До вылета оставалось два часа, он открыл газету, отложил ее, рейсы продолжали прибывать и отправляться, море волновалось под нарастающим ветром. Он заметил, что в зависимости от фазы взлета или приближения к земле самолеты казались то тяжелыми, то легкими, то неповоротливыми, то устремленными к цели, и в какой-то момент траектория маленького самолета напомнила ему цапель с родной реки и, по ассоциации, поток его детства. Он вспомнил, как увидел там два противоположных берега своей жизни и посреди быстрых вод загадочную и воздушную свою дочь. «Вот где я сейчас пребываю, – подумал он, – совсем близко к плавящемуся сердцу тайны, там, где я смогу наконец воссоединиться с Розой». Танец самолетов продолжился, он выпил еще две чашки кофе, пожевал сэмбеи, повторил про себя название отеля, который выбрал в Париже. Море поднималось под чернильными тучами, он испугался зарождающейся бури, но высвечивавшиеся на табло рейсы вылетали вовремя, и он расслабился не без помощи бокала вина. Наконец он покинул салон, бухту, море и лаково поблескивающие под темным небом взлетные полосы.
Во время полета он так и не смог заснуть. Кофе, долгий переезд, непредвиденность путешествия – всё не давало ему забыться. В слабо освещенном салоне самолета, сидя с открытыми глазами, он представлял себе ту минуту, когда окажется в одном пространстве с Розой и увидит ее, находясь рядом, окруженный тем же воздухом, включенный в ту же ткань бытия. К моменту приземления после двенадцати часов этого странного бодрствования он был совершенно измучен. На выходе, держа табличку с именем Хару, его ждал нанятый Манабу Умэбаяси японец, который сопроводил его к машине, где Хару почти мгновенно заснул. Когда проснулся, они были уже в Париже, миновал полдень, шел дождь. Отель выглядел чистеньким, обслуживание – средним, номер – удобным. Он принял душ, растянулся на кровати и пришел в себя уже глубокой ночью. Сунул в карман телефон, который вручил ему человек Манабу, и вышел из гостиницы.
Дождь прекратился, и он двинулся наудачу, ориентируясь по башне Монпарнаса. Город показался ему грязным и дурно пахнущим, он долго шагал по заснувшим улицам, но на Париж ему было плевать, он думал только о ней. Вскоре он проголодался. Занимался день, и, выйдя на один из больших бульваров, Хару увидел знакомое кафе. На фотографиях он не раз разглядывал эти столы, плетеные бело-зеленые стулья, видневшуюся в окнах деревянную стойку, официантов в белых рубашках, галстуках и черных жилетах. Он уселся на террасе и заказал завтрак.
После тридцати лет разглядывания фотографий Париж казался знакомым, но снимки не передавали ни запахов, ни света, а главное – манеры людей двигаться. А больше, чем экзотичность обстановки, лиц и языка, именно движение прохожих рождало ощущение неодолимой чужеродности. Все встречи с французами в Киото, все близкое общение с европейцами не подготовили его к восприятию этой толпы с ее специфическими жестами, и, окунувшись в волны совершенно другого мира, он почувствовал себя отделенным от реальности. Где-то через час усталость взяла верх, ему показалось ребячеством ждать в кафе чудесного появления, и он уже собрался вернуться в отель, чтобы там организовать завтрашнее утро. Мелькнула мысль отправиться к исследовательскому институту к тому времени, когда Роза должна появиться на работе, – он заметит ее, и первое впечатление продиктует следующие решения.
