Наверное, потому у них переписка не клеится. Напишет ему мама: хочу розочки и котёночка, а он ей невпопад про какую-нибудь теорему Пифагора загибает. Хорошо, если извинится: не тебе писал. А то и вовсе решит, что ответил, и забудет о переписке! А мама ждёт, сердится. Ей котёночка надо, а не эм-цэ квадраты непонятные.
А иногда, может, он роняет телефон прямо в ванну, полную серной кислоты, во время опытов! И потом вообще три дня ответить не может, пока все данные записной книжки не восстановит! А мама бесится…
Или он что же – неуклюжий и неудачник, но на какую-нибудь длинноногую секретаршу запал?
Может, перестать называть его Уродом? Отец всё-таки…
Макс открыл шкафчик, плеснул себе ещё полстакана вина, залпом выпил.
То, что недавно было густой, ароматной солянкой, вырвалось наружу неаппетитной массой. Подкрашенные вином лимонные дольки, кружочки оливок, непереваренные кусочки мяса и сосисок раскидало по жестяным стенкам кухонной раковины.
Макс знал, что мама слышит булькающие звуки, понимает, что с ним происходит, но никак не отреагирует, даже если он захлебнётся в рвоте.
Марина в раздражении отложила телефон. Мысли немедленно написать Борису сменялись благоразумным решением больше никогда его не беспокоить. И всё же в голове выстраивался длинный монолог, требующий выхода. Марина внутренне металась от расслабленных и даже юмористических интонаций до требовательных, жёстких и бескомпромиссных. На ходу меняла решения: отправить ли Борису забавную картинку, весёлый стикер, дружеский месседж, вроде: «Бро, да что ты паришься? Приходи, обсудим и решим все твои проблемы». То вдруг вспыхивала гневом и набирала в поле для сообщений: «Как же ты достал меня». И добавляла мысленно придуманное сыном – «Урод».
А в новом сообщении – уверения в готовности быть всегда рядом и явиться по первому его зову. А потом – в порыве отчаяния – даже написала, что любит, но лживое признание отправить не решилась бы ни за что.
Как там в сказках? Джинны не воскрешают мёртвых и не могут заставить любить?
Марина понимала, что привязана к Борису. Он. Её. К. Себе. Привязал! Но зачем? Кто ж ответит? Одно ясно – он потратил секунду драгоценного времени – а, может, и не одну – на это странное желание. Что-то вроде: пусть Марина останется со мной навсегда, но при этом не путается под ногами. Бред какой-то… Может он того, чокнулся, когда лишился всех членов семьи? Это бы многое объяснило.
Марина знала, что не любит Бориса. Невозможно любить того, кого нет рядом долгих полтора десятка лет. Наверное, даже те, кто уверяют, что по-прежнему любят своих усопших родственников, лукавят и копят в себе придуманное, а не взаправдашнее чувство.
Марина не
Ни единой встречи. Ни разу. И даже никого похожего встречать за эти годы ей не довелось.
Марина вызывала в памяти лучшие моменты их совместных лет. Юных, романтичных, с забавными сюрпризами: совсем детскими с её стороны и обставленными с изрядным шиком – от Бориса. Как же, у него дар, он может получить, что захочет, и осчастливить всех вокруг!
Марина не знала и не хотела знать первое время, откуда у возлюбленного деньги. Чаще всего он говорил, что столик в ресторане и номер в отеле оплачен родителями, а лепестками роз поделился приятель, подрабатывающий в цветочном.
Марине было и приятно, и неловко.
Порой случались истинно королевские подарки: дорогие кольца и серьги, билеты в оперу, и не куда-нибудь, а в Милан или Сидней. А ведь надо оплатить не только само представление, но и перелёт, и проживание в гостинице. Борис оплачивал – легко и без раздумий. Марина не любила оперу, но заграничным поездкам всегда была рада.
Боря мог устроить неделю самых романтичных свиданий. И тогда были фотосессии под луной, полёты на воздушном шаре, лимузинная вечеринка… А затем наступала неделя «самых странных свиданий». Они тоже запомнились надолго, и некоторые как раз из-за пугающей непредсказуемости.
Например, однажды они вдвоём провели ночь в сугробе. Это был кемпинг, где вместо палаток стояли довольно комфортно обустроенные «домики» из снега. Разговоры у костра, горячий глинтвейн из котелка, ночёвка в спальном мешке…