Жемчужно-розовый свет широкой рекой лился сквозь распахнутые шторы, и девушка казалась юной Афродитой, только что вышедшей из пенной морской пучины.
- Изучать? Ну что ж! Тогда, пожалуй, начну вот с этого.
Я взял с полки у дивана толстый альбом в теснённом кожаном переплёте, будто специально оставленный здесь хозяйкой для меня.
- Насколько я понимаю, здесь вся ваша родословная?
- Да, там есть очень старые голограммы.
Викки взяла у меня альбом и, беззаботно усевшись на диван, раскрыла его, уложив себе на колени.
- Вот эта, например... - Девушка перевернула тонкий полупрозрачный лист поликристалла. - Папа здесь ещё совсем, совсем маленький и такой толстый и смешной! Правда?.. А вот это тоже он, только уже взрослый.
- Кто это с ним обнимается?
Я слегка наклонился к ней, вглядываясь в объёмное изображение.
- Это его друг. Он потом погиб: разбился на гравиплане... Перед самой папиной свадьбой. Представляете, какое горе?
- А ваша мать? Любопытно было бы взглянуть и на неё.
- Вот, - Викки указала на маленькую голограмму на следующем листе. - Это единственная у меня и самая дорогая!
Из глубины плоского кристалла мне приветливо улыбнулась большеглазая девушка с распушенными чёрными волосами, совсем как живая. Слегка раскосые глаза смотрели прямо и открыто, тая в тёмной глубине гордое бесстрашие.
- Красивая женщина, - задумчиво произнёс я. - И вы очень похожи на неё.
Викки смущённо опустила ресницы.
- А почему её не видно в доме? Где она?
- Мама умерла много лет назад... Мне тогда было три года, - слегка нахмурившись, произнесла Викки. - Папа говорит, что она не любила сниматься...
- Простите, я не знал об этом.
- Ничего.
Викки приветливо улыбнулась мне и даже коснулась тёплыми пальцами моей руки.
- А кто вот этот человек, улыбающийся вашему отцу?
Я указал на голограмму, где была запечатлена группа людей, скорее всего на каком-то торжественном приёме, среди которых я увидел Наоку рядом с Хо. Я без труда узнал того, несмотря на его моложавость и отсутствие бороды.
- Это? - Викки взяла у меня альбом и долго всматривалась в изображение. Затем покачала головой: - Нет, этого человека я не знаю. Я с ним не знакома.
Девушка беспомощно посмотрела на меня. Бедная девочка! Ясно, что в этом доме постарались, чтобы ты никогда ничего не узнала о своём настоящем прошлом.
- Вы любите своего отца, Викки?
Я посмотрел ей в глаза.
- Почему вы спрашиваете об этом? - удивилась девушка.
- Видимо, он всегда заботился о вас? Оберегал от всяческих невзгод? Баловал?
- Вам опять хочется задеть меня, Брен? - на этот раз Викки пристально посмотрела мне в глаза. - Но вы напрасно стараетесь. Я не обижусь, так и знайте! - Зрачки у неё стали медленно расширяться.
- Да? Почему же?
- Потому что...
Викки оборвала себя на полуслове. Резко поднялась с дивана и подошла к окну, выходившему в сад. Остановилась, задумчиво глядя на деревья внизу. Я приблизился к ней, бесшумно ступая по мягкому ковру. Осторожно обнял её сзади за плечи. Викки вздрогнула, быстро повернула ко мне лицо. Взглянула широко раскрытыми, растерянными глазами.
- У вас красивый сад, - заметил я, глядя в окно.
- Сад? - медленно она начала возвращаться к реальности. - Да, пожалуй... Я люблю гулять в нём, когда тревожно на душе.
- И когда не хочется думать о смерти? - понимающе кивнул я.
Девушка бросила на меня быстрый взгляд. Раскрытые губы её слегка вздрагивали, как будто лепестки розы на утреннем ветерке.
- Пойдёмте в сад? - негромко предложила она, судорожно глотая воздух, и решительно направилась к двери.
Я задержал её руку.
- Я обидел вас, Викки?
- Нет, что вы? Просто здесь очень душно... Идёмте?
Помедлив, я последовал за ней. Спускаясь по лестнице, Викки снова взяла меня под руку. Внизу, в холле, слышались чьи-то громкие голоса и смех. Один из голосов показался мне удивительно знакомым, но я не успел сообразить почему – мы вышли в поле зрения Наоки и его гостей. Их было пятеро. Они стояли около бассейна и при нашем появлении дружно смолкли. Пока мы спускались по лестнице, я успел их хорошенько рассмотреть. Двое не представляли для меня никакого интереса. Первый – низкорослый толстяк с опухшим лицом и совершенно лысым черепом, длинными, доходившими до колен, руками, делавшими его похожим на неуклюжую обезьяну. Второй, как бы в противовес ему, был худощав и высок, с рыбьими глазами и птичьим носом, таким острым, что он, наверное, мог бы без труда проткнуть им череп толстяку.
Рядом с Наокой стоял высокий брюнет с проседью в волосах, на вид лет пятидесяти. Около него я заметил коренастого широкоплечего мужчину, лица которого я не видел – он отвернулся от нас, как только мы с Викки появились на лестнице. Поэтому моё внимание сосредоточилось на высоком брюнете. Чем-то он напоминал мне самого Наоку – такой же представительный, самоуверенный и даже элегантный. Лицо его можно было бы назвать приятным, если бы не большой шрам – от виска до подбородка – портивший всё впечатление.
