– Ну, что-то в этом роде. Хотя какая разница. Что это меняет?
– Ладно. Но нужно сообщить властям. Мы же не можем оставить все как есть.
Лора вновь смерила меня выразительным взглядом.
– Можем.
– Ты ведь шутишь? – усмехнулась я, действительно считая, что мама пошутила.
– Сделанное уже не исправишь, – резонно заметила она. – И сейчас мы только навредим живым. Например, Люку. Ты этого хочешь?
Я задумалась.
– Мам, полиция…
– Полиция не знает, где у нее голова, а где задница, – отрезала Лора. – У следователей есть ДНК Мишель, но я очень сомневаюсь, что они станут тратить свое время и деньги налогоплательщиков, чтобы и дальше раскручивать дело, после того как убийца пойман и заключен в тюрьму. Если разберутся, значит, разберутся. Но мы им помогать не станем. Надеюсь, ты не показала Люку признание его деда?
– Конечно, нет.
– Сожги письмо, и как можно скорее.
Я замялась, а Лора деловито развернулась и начала возвращать половицы на место.
– Мам, – промямлила я.
– Сюда никто не ходит. Байки о ведьмах заставляют людей держаться подальше от этих мест. Тем лучше. Мы забьем дверь гвоздями. Еще пара-тройка таких наводнений, и хибара рухнет, окончательно похоронив под обломками свои жуткие тайны. И тогда в целом мире останутся только двое, кому известна правда. Причем одной из этих двоих недолго коптить небо. – Мама ухмыльнулась.
Я молчала. Лора вопросительно заглянула мне в глаза. Выражение лица у нее было крайне серьезным.
– Стефани, ты ведь будешь держать язык за зубами?
– Я…
– Ты сейчас думаешь о своем радиошоу?
Впервые с тех пор, как мы явились сюда, я улыбнулась.
– Вот уж вряд ли.
И это была чистая правда.
Мы вернулись в наш передвижной домик, когда день клонился к вечеру. Оставив Лору на диване перед телевизором, я отправилась в магазин купить нам еды на ужин. А по возвращении обнаружила, что гостиная пуста. Дом погрузился в зыбкий полумрак. В спальне мамы тоже не оказалось. Я окинула взглядом царящий здесь беспорядок, сваленную в кучу одежду и разбросанные по комоду упаковки с лекарствами, а потом вышла, прикрыв за собой дверь. Я не ошиблась, решив, что найду маму на заднем крыльце. Лора сидела на старом пластиковом стуле, посеревшем от времени и непогоды. На полу возле ножки стула стояла непочатая банка пива, а забытая сигарета медленно превращалась в столбик пепла в самодельной жестяной пепельнице.
Я проследила за взглядом Лоры: она наблюдала за закатом – одним из наших знаменитых сельских закатов с великолепием разливающейся по небу цветовой гаммы.
– Ты купила пиццу, которая мне нравится? – не оборачиваясь, спросила Лора. – Ту, что с кусочками бекона.
– С беконом не было. Я взяла пепперони.
Лора вздохнула и проворчала:
– Мне жить осталось несколько недель, а она не может принести мою любимую пиццу.
Мы помолчали несколько мгновений, наблюдая за быстро меняющимися оттенками вечернего неба, которое угасало на наших глазах. Но у меня не было сил и дальше притворяться, что ничего не произошло.
– Лора, – сказала я, – как думаешь, Бог будет судить нас, когда мы умрем?
– Нет. У нас была веская причина так поступить.
Я покачала головой:
– Я не про сегодняшнее, а вообще.
– Намереваюсь выяснить это в самое ближайшее время, – усмехнулась Лора. – Правда, не уверена, что смогу вернуться и поделиться с тобой информацией.
– Мам!
– Да ладно, ладно. Если хочешь, то преподобный Майкл Легран из нашей церкви уверяет, что старый пройдоха на небесах не такой уж мстительный, как считают люди.
– Да уж надеюсь.
– А вот я определенно на это рассчитываю, – хихикнула Лора.
– Чудесный закат, – сказала я.
Мать кивнула. Ее лицо выглядело торжественным, свободным от разрушительных последствий возраста и болезни. Мягкий свет стер с черт приметы страданий, разгладил морщины и разогнал тени. Лора выглядела безмятежной и прекрасной.
– Это точно, – вздохнула она.
Мы отпеваем Лору в той же церкви, куда она почти сорок лет приходила каждую неделю, чтобы поставить свечу в память о Мишель. День солнечный и не по сезону теплый. Свет льется через высокие витражные окна: целый каскад разноцветных лучей, которые ложатся яркими пятнами на пол и деревянные скамьи. Покидая церковный зал, я поднимаю взгляд на круглое витражное окно над входной дверью: Давид Химмеродский, изгоняющий бесов. Выражение лица у него спокойное, почти скучающее, будто у святого идет обычный рабочий день. Я задумываюсь о художнике, который полтора столетия назад изобразил Давида именно таким. Было ли это художественное решение, или автор лишь стремился упростить себе задачу? А может, святых и принято рисовать невозмутимыми. Или, возможно, единственный способ победить зло – не поддаваться ему, не позволять демонам исказить ваш лик и изменить вас самих.
Люк берет меня за руку. Я прихожу в себя и понимаю, что уже довольно долго стою посреди прохода.
– Ну же, – тихо говорит он, – идем.
