После той первой вылазки Мишель начала регулярно исчезать. Однажды она стащила драгоценности Мари. Фортье решили, что их ограбили, и даже подали заявление в полицию. А потом одно из украшений обнаружили в кармане у Мишель. Гаэтан пытался принять меры: обнес особняк высоким забором, а на окнах нижнего этажа установил решетки. Но девочка все равно ухитрялась улизнуть из дома.
Когда Мишель умерла, я испытал облегчение. Я пришел в дом Фортье посреди ночи, увидел девочку лежащей на полу в бильярдной и почувствовал легкость, какой не знал последний десяток лет. Словно с нас сняли проклятие. Я завернул тело Мишель в брезент – точно так же, как когда-то поступил с ее матерью, – и похоронил в стене строящегося коттеджа.
Вот такая история. Увы, смерть маленького чудовища никоим образом не избавила нас от проклятия, которое никуда не делось и продолжало действовать. Сперва оно забрало рассудок младшего сына, затем лишило совести старшего, а теперь отнимает и мои силы – понемногу, неумолимо, изо дня в день.
Действие этого проклятия не закончится на нас. Думаю, весь город проклят. Как ни старался святой покровитель Марли Давид Химмеродский изгнать дьявола, ему так и не удалось спасти нас. А может, никакого святого здесь отродясь не было и все легенды о его чудесах – сплошная выдумка. Ложь, которую нам рассказывали с детства и которую мы сами внушали нашим детям. Или, возможно, город тут ни при чем и наш род единственный, кому придется ответить за совершенные здесь злодеяния.
Вероятно, не за горами тот день, когда болезнь лишит меня последней возможности двигаться и пользоваться компьютером. Но, по крайней мере, я успел записать признание. Остальное не в нашей власти. Мы сделали то, что сделали, и получилось то, что получилось. Жалею ли я об этом? Да, но в конце жизни бесполезно сокрушаться.
Когда мы умрем, нас будет судить Бог.
Мы с Лорой отправились в лес на следующий день. Во второй раз после возвращения в Марли я оказалась там. Поначалу меня терзали сомнения, стоит ли вовлекать маму, но что еще оставалось: в городе не было ни единого человека, кому я могла бы довериться.
Погода стала заметно теплее, хотя после первого моего визита к заброшенным бунгало прошло всего несколько недель. Но пейзаж переменился до неузнаваемости. День выдался солнечным и жарким. Свет проникал уже не сквозь голые ветви деревьев, а сочился через нежную майскую зелень. Воздух был полон свежести и звуков – гудения насекомых и нескончаемого щебетания птиц, – а ландыши проросли из каждой трещинки, покрывая землю серебристым ковром. Не верилось, что это та самая чаща, где я бежала по хлюпающей мартовской грязи, спасая собственную жизнь. Место выглядело настолько иным, что без Лоры я, пожалуй, не смогла бы отыскать дорогу к летним домикам на берегу реки.
Здоровье мамы постепенно ухудшалось, и поход в лес отнял те немногие силы, которые у нее еще оставались. Поначалу она возглавила нашу экспедицию, но по мере приближения к бунгало начала сдавать и пропустила меня вперед. Я шла, то и дело поглядывая на маму через плечо. Лора тяжело дышала, лицо у нее посерело, но всякий раз, когда я оборачивалась, она ободряюще кивала и показывала жестом, чтобы я шла дальше.
Наконец из-за деревьев, обступивших нас со всех сторон, показались домики. Покосившиеся, покрытые мхом, с каждой весной они все больше превращались в часть леса. Настанет день, когда природа окончательно поглотит их.
Но не раньше, чем мы убедимся в том, ради чего проделали этот путь.
В свое оправдание должна заметить, что вовсе не собиралась заниматься частным расследованием. Прочитав признание Пьера Бергмана, я хотела сразу же сообщить о нем властям. Но Лора настояла, чтобы прежде мы сами осмотрели место преступления. Мама не объяснила причину своего намерения, но смерила меня таким взглядом, что сразу стало понятно: мне лучше заткнуться и сделать так, как она велит. И поскольку роль Лоры в тех трагических событиях была далеко не последней, я подумала, что она имеет право диктовать условия. Если кому и решать, то, безусловно, Лоре.
В тот момент, когда дверь летнего домика со скрипом отворилась и в нос нам ударил затхлый запах сырости и плесени, по спине у меня пробежали мурашки. Воспоминания о последнем визите сюда нахлынули с такой силой, что я невольно вздрогнула, как от удара током; волна паники сжала сердце, а на лбу выступил холодный пот. Я украдкой покосилась на Лору: она выглядела не менее встревоженной.
– Еще не поздно отступить, – начала я. – Можно все-таки…
Лора качнула головой.
– Мам, но когда-нибудь придется рассказать. Если мы начнем копать сами, получится только хуже.
– Все эти тайны были похоронены в течение пятидесяти лет, и ничего, – возразила Лора.
– Предлагаешь оставить как есть?
– Я просто хочу сказать… – Лора неуверенно пожала плечами. – Зачем ворошить прошлое?
– Ну не знаю, – в замешательстве отозвалась я. – Чтобы добиться справедливости?
