Колтрэйн остановил свой выбор на музыкальной школе Гранова. Рекомендаций ее бывших учеников Диззи Гиллеспи и Перси Хита, а также прослушиваний, которые Джон легко прошел, оказалось достаточно, чтобы он попал в число студентов. Школа была основана в 1918 году русским эмигрантом-скрипачом Исидором Грановым, который участвовал еще в премьере «Весны Священной», состоявшейся в Париже в 1913 году.
Дэннис Сэндол, щепетильный, но мягкий в разговоре человек был у Джона преподавателем теории, тогда как Мэттью Растелли, щеголеватый, но не менее требовательный руководитель, вел курс саксофона. Теперь у Колтрэйна был тенор; только им он и занимался — играл и изучал.
Растелли был когда-то учеником Майка Гуэрры, у которого первоначально учился и Джон. Приятель Колтрэйна вокалист Ларри Несбит сагитировал Колтрэйна в класс Сэндолла, и последний совершенно по-новому повлиял на жизнь Джона. Дэннис давал на его вопросы крайне детальные и логичные ответы, которые саксофонист затем дважды проверял на практике и всякий раз убеждался, что они правильны.
Большую часть времени Колтрэйн проводил в школе, вечерами и по выходным работал, играл, если была возможность. Когда он учился и не играл, то упражнялся или читал книги, рекомендованные Гиллеспи и музыкантами его оркестра. Чтение для Джона был естественным следствием все возрастающего желания знать больше не только о мире музыки, но, в первую очередь, о цели своего пребывания на этой земле. Определенная склонность к философским размышлениям, развившаяся, возможно, благодаря привычке заглядывать внутрь себя, религиозного воспитания и постоянного желания «шестого» чувства, казалась, вела его к попыткам удовлетворить это желание.
Логично было бы предположить, что благодаря эрудиции Растелли и тому факту, что Колтрэйн проходил у него курс саксофона, он должен был сблизиться со своим учителем; однако нет: грубость Растелли отталкивала, в то время как Сэндол вел себя по-отцовски со всеми учениками. К нему Колтрэйн, естественно, тянулся, равно как и к музыкальному педагогу.
Когда-то Дэннас, как сейчас Джон, был музыкантом-самоучкой: он играл на гитаре, но под влиянием Дюка Эллингтона. Потом он работал в музыкальных студиях Голливуда, а потому мог прочитать вес, что бы перед ним не положили, да его и сыграть это. Кроме того, он самостоятельно овладел фортепиано, что дало возможность заниматься и преподаванием и композицией.
«Слушайте классическую музыку, Джон, — советовал он, хотя знал, что Колтрэйн не настолько приемлет европейскую музыку, как следовало бы, разве что по необходимости формального образования. Слушайте, как пишут великие композиторы для любого количества инструментов, от соло скрипки до симфонии на 100 человек».
Колтрэйн не очень уверенно следовал совету, он, к примеру, обратился к Дебюсси и Равелю, хотя Сэндол больше чем кого-либо другого современного композитора рекомендовал Бартока. Он говорил: «В струнных квартетах Бартока можно услышать целый симфонический оркестр».
Такого рода мягкая настойчивость и по-родственному добрые советы сделали Джона восприимчивым к другим жанрам музыки. Временами он делился с учителем своими впечатлениями. Однажды при прослушивании очередной пьесы, у него возникло ощущение, что он плывет в море инструментов, а каждая волна музыки поднимает его все выше, пока он не подплывет к берегу.
— Прекрасно, — отвечал Сэндол, — но что здесь делают струнные?
Колтрэйн смущенно качал головой. Он не совсем понимал, что имеет в виду учитель.
— Они играют расширенные тональности в верхних составляющих, изящно используя серии обертонов. Как раз то, что ты делаешь на теноре, когда расширяешь все септаккорды до 13 ступеней. Они начинают высоко, а заканчивают еще выше. И то же самое делаешь ты.
— Да, — кивнул Джон, — теперь я понял, что вы имеете в виду. — Он пожал плечами, его глаза смеялись: — Согласен, я просто второсортный альтист, всегда желающий подняться выше.
Сэндол помолчал несколько секунд, а затем пророчески добавил:
— Сопрано, Джон. Мне бы хотелось, чтобы ты подумал о сопрано-саксофоне. Подумай об этом как следует.
В те ритм-энд-блюзовые времена 50-х годов преобладал обычай, щегольской в своей странности, уместный в своей прямоте и забавный в своей крайности. Хозяевам клубов и баров он полюбился, поскольку развлекал толпу и поддерживал пошатнувшийся бизнес. Посетители аплодировали ему, как лучшим представителям драматического водевиля, вроде Фреда Аллена, или наиболее элегантным терпсихорианским фантазиям, чем у Фреда Астейра.
Мнения музыкантов об этом обычае, разумеется, не спрашивали; как правило, их информировали в последнюю очередь, а когда принимали на работу, просто говорили «jive» или какое-нибудь другое слово, вроде этого, из четырех букв. Но выполнение этого обычая было непременным условием работы.
Никто не знает точного его происхождения. Возможно, здесь был замешан тенор-саксофонист Лайонела Хэмптона, — игравший, лежа на спине, или «Кометы» Билла Хэйли, — танцующие-и-пьющие-игравшие-при-этом-громко-и-быстро.
