После столь ироничного замечания Колтрэйн, наконец, унимался и переключался на другие вещи, например, шахматы. Найт и трубач Джин Редд начали читать шахматную литературу и целыми днями во время продолжительной работы в Сан Франциско разыгрывай ли партии. Они сумели заинтересовать и Джона, и Джо вспоминает, как он все твердил приятелю, что родство между шахматами и музыкой основывается на математике. У Джо была портативная доска со вставляющимися фигурками, которую можно было носить в кармане и использовать в любом месте. Вскоре главными фигурами в «шахматном клубе» стали Найт и Колтрэйн, а не Редд. Вначале Джо выигрывал большинство партий, но Колтрэйн набирался опыта и на третью неделю пребывания в Калифорнии уже побеждал в половине партий.
Оркестр выступал тогда в «Блэкхоке», и вот здесь-то оба приятеля встретили девушку-англичанку, которая почти каждый вечер сидела за столиком в первом ряду.
Это была высокая девушка с каштановыми волосами, мейферским акцентом и чувством юмора Ивлин Во. К тому же она играла в шахматы и любила музыку. Узнав, что в оркестре Бостика трое музыкантов играют в шахматы, она вызвала всех троих на сеанс одновременной игры. Музыканты сначала уклонялись, но она настаивала, и тогда однажды вечером (по правде говоря, было около четырех утра), когда оркестр отыграл последний тур, она убедила Колтрэйна, Найта и Редда пригласить ее в отель. Они пошли, но аккуратный ночной портье бросил долгий взгляд на трех черных с белой девушкой и сказал с елейной официальностью:
— Нет.
Не «Нет, сэр» или «Нет, джентльмены». То, что служащий не использовал этого вполне очевидного обращения, выражая свое неудовольствие по поводу столь расово смешанного общества, было в данном случае достаточно выразительно. Джону, разумеется, приходилось слышать это обращение, но оно редко относилось к нему лично. Впрочем, в Филадельфии, если он рисковал заходить куда не следует, к нему могли обратиться подобным образом, придавая обычной вежливости мерзкий оттенок.
Джо Найт:
«Если вы хотите узнать Колтрэйна, читайте шопенгауэровское определение гения».
Существует немного музыкантов, тронутых печатью гения. Но, увы, гораздо большее их число входит в соприкосновение с наркотиками.
Бобби Тиммонс:
«Я полагаю, наркомания началась в 20-х годах, возможно, в «спикизис» — подпольных барах, где играло множество музыкантов. Гангстеры принесли это в гетто; я имею в виду белых гангстеров, которые занимались выкачиванием у негров денег, которые они иначе черта с два бы отдали. Я ничего не слышал о наркотиках как о проблеме, пока они не проникли в белые пригороды а отпрыски средних классов не начала колоться».
Джордж Фримэн:
«Мне кажется, причина, по которой музыканты так упорно поддаются наркотикам, заключается в том, что они хотят быть ближе друг к другу как артисты, общаться как можно теснее, и здесь наркотики начинают казаться лучшим средством для достижения этой цели. Эта штука стала настолько обычным делом среди музыкантов, что каждый новый член ансамбля должен был доказать свое чувство товарищества и солидарности уколом в руку, как это делают его коллеги».
И вот в какой-то точке времени и пространства после ухода от Эрла Бостика, но до поступления к Джонни Ходжесу «Добрые друзья» познакомили Джона Колтрэйна с наркотиками. Кто были эти «друзья», никто, кажется, не знает. По крайней мере, не хочет говорить об этом. Но в Филадельфии, и, вероятно, в 1953 году Джон Колтрэйн сделался «джанки» — наркоманом.
