Джон Колтрэйн упражняется.
Он в спальне своей квартиры; магнитофон включен на запись; он стоит: ноги слегка расставлены, носки врозь, позиция прямая; шесть фунтов тенорового саксофона висит на шее. Это на 25 % тяжелее альта (для сравнения: камера «Пентакс» весит лишь чуть больше двух фунтов, а «Викон — 4).
Его инструмент — «Селмер-VI» с металлическим мундштуком «Отто Динк» № 5 и тростью «Рико» А4 (сопрано, которое он приобретет позднее, будет той же модели и с той же тростью, но с металлическим мундштуком «Селмер-Е»).
Его тенор — парижская модель, хотя на самом деле изготовлен в маленьком городке Манте в 40 милях от Парижа. Специальный материал и ручная работа. Части саксофона вырезаны и гладко обточены на токарном станке, затем вручную нанесена чеканка. После этого он был собран и перевезен на фабрику Селмера в Элкхарт (Индиана). Здесь саксофон был разобран, отполирован и покрыт лаком. После того как клапаны и подушечки были снова прикреплены к корпусу, за дело взялся механик: он тщательно проверил работу всех рычагов. Музыкальные качества инструментов проверяли уже во Франции. Цена инструмента в то время (1958 год) составляла около 500 долларов, и если послушать, как «Селмер» звучал у Трэйна, он стоил того.
Он упражняется по книге Зигурда Рашера, немецкого иммигранта, представителя французской саксофонной школы (прозрачное вибрато, а интонации столь же гладкие — а временами даже сладкие — как французский крем), проживающего в северной части Нью-Йорка. Тем не менее Рашер — технарь, знающий инструмент настолько профессионально, чтобы написать 158 упражнений без знаков при ключе, пометок о темпе или тактовых линий, ограничивающих исполнителя. Эти упражнения первоначально были написаны восьмыми долями с постоянным крещендо и диминуэндо вверх и вниз по шкале; они так сложны, что некоторые из них напоминают снежинки под микроскопом.
Колтрэйн слышит звуки гамм, чувствует свои пальцы, пробегающие по кнопкам саксофона, и свое дыхание, которое становится все более сильным и полным и заставляет саксофон почти задыхаться от огромного атакующего его столба воздуха. Его амбушюр так же плотен, как и соединение мундштука с тростью. Но он то и дело чувствует порывистую, пронзительную боль в своих коренных зубах, которые все больше выходят из строя. Теперь на них стоят коронки, но боль продолжается, вонзаясь в нервы, словно бур дантиста. Он, однако, не останавливается; ничто, кроме ядерной войны, не может остановить его бесконечных упражнений.
Сборник упражнений лежит на кровати. Он читает ноты, играя все быстрее, пока звуки не начнут тесниться один к другому, давить друг друга. Они ударяются о стены и падают на ковры, впитываются в жужжащий в углу магнитофон.
Наконец, он заканчивает — не с упражнениями, а только с учебником.
Он отстегивает саксофон, кладет его на кровать. Убирает сборник, заменяя его другим — для фортепиано. Этот сборник написан преподавателем фортепиано и композитором Николаем Слонимским, человеком, весьма уважаемым классическими и прочими музыкантами.
Открыв книгу, Трэйн пристегивает инструмент и начинает играть по учебнику.
Он начинает
Снова в комнате лишь магнитофон и он сам.
Несколько лет назад, будучи в Детройте, Пол Чемберс представил Колтрэина пианисту Барри Харрису, человеку с внушительной репутацией преподавателя и теоретика. Среди самых усердных учеников Харриса были такие детройтские музыканты, как пианист Хью Лоусон, трубач Лонни Хиллайер и альтист Чарльз Макферсон. Колтрэйн и Харрис часто играли дуэтом в доме последнего. Именно Харрис рассказал ему о книге Слонимского, а также изложил Джону и свою особую теорию музыки, в которой большее внимание, нежели аккордам уделялось гаммам (ладам), что безусловно стимулировало импровизацию. Он считал, что доминанта лада в значительно большей степени, чем тоника, способствует раскрепощению музыканта, а также делает музыку более мобильной. В доказательство своей теории пианист часто собирал учеников или коллег-музыкантов вокруг пианино и проигрывал им весьма убедительные примеры.
Трэйн продолжает свои упражнения.
Вся комната наполнена музыкой: в комнате столько музыки, что он, кажется, окутан звуками и аккордами, как рыба, плавающая в воде. Плотность музыки все увеличивается и начинает давить на все части его тела.
Покончив с фортепиано, он переходит к скрипке — к сборнику упражнений дли скрипки, потоку что все лучшее в классической музыке написано для инструментов, преобладающих в симфоническом оркестре.
