Джон позвонил в 2.15 ночи, хотел меня видеть.
Он разбудил меня в половине пятого и увез в гарлемский отель. Он был со мной более чем тактичен и чрезвычайно нежен… Я влюбилась в него меньше, чем за неделю. И все это началось со сладкого картофельного пирога.
Джон позвонил в 2:20, хотел увидеть меня сегодня вечером. Я заказала у «Мамы Грэйси» два места. Он называл меня Ханибан, Сладкой Булочкой. Снова позвонил в 5:30 вечера и сказал, что спал целый день. Его мать звонила из Филадельфии и просила навестить ее. Он собрался ехать тотчас, сказал, что мать наверняка угостит его простым белым тортом без глазури, а он стащит кусок для меня и позвонит завтра.
Ночь открытия «Смоллм Парэдайс». Джон не звонил.
Джон позвонил в 1.20 ночи. Мы встретились в квартире Дорис в 3 часа дня. Я купила ему овсяный банановый хлеб. На следующей недели он собирается на гастроли.
Джон позвонил в 9 утра, а через час пришел. Я дала ему бухгалтерскую книгу, чтобы он использовал ее для музыкантов своего ансамбля. Еще дала оздоровительные пшенично-ягодные брикеты — он на диете. Сказал, что весит 190 фунтов.
Подарила Джону на день рождения платки из ирландского полотна. Он сказал, что они слишком красивы, чтобы ими пользоваться, он будет их одеколонить и хранить. До сих пор он пользовался «Инглиш Ледером», но я посоветовала «Мужской одеколон Бергдорфа».
Леди Трэйн также убедила его стать клиентом «Брайдбарта» — шикарного мужского магазина на углу Америк Авеню и 46 Стрит, где шелково-мохеровые костюмы стоят не менее 200 долларов. Джону необходимо было приобрести дюжину костюмов из этого магазина, потому что у него, как у Альфреда Хичкока, было два разных гардероба — для худого и для толстого. Таким образом, проблема веса всегда была при нем.
Ноги также часто беспокоили его; это знакомо любому, кто работает в основном стоя. А средства, которые он использовал, чтобы ослабить напряжение от стоячей ночной работы, были не из тех, что нравились леди Трэйн. Он выбирал обувь, зачастую совершенно не сочетавшуюся с классическим стилем его костюмов. Но для него это было неважно: комфортабельная внешность и собственный комфорт были для него далеко не однозначны. Несмотря на ее неодобрение, он продолжая носить на своих усталых ногах так называемые «Хаш Паппис»[6] по цене 4 доллара 95 центов за пару.
Элвин Джонс:
«Самым впечатляющим в работе с Колтрэйном было ощущение постоянной коллективной учебы».
Джеральд МакКивер:
«Когда я увидел Элвина в первый раз, я обалдел. Он звучал, словно гром. Каждый раз, когда он обрушивался на большой барабан, я восклицал: «Гром!».
Следует внимательно вслушаться в звучание Джона Колтрэйна. Не позволяйте себе испугаться суровой, абразивной внешности его музыки. Его мелодии воздействуют, словно волны: каждый новый вал музыки вздымается, спадает, вздымается вновь — на этот раз более мощно, чем предыдущий. И это лишь поверхность его музыки, как волны — поверхность океана; они подобны внешней оболочке Земли, где плотная структура звуков и самой музыки могут оказывать значительное давление на неподготовленного слушателя. Потому что Колтрэйн — путешественник во времени: его музыка находится в прошлом, настоящем и будущем. Он уводит слушателя назад, к тем временам, когда земная кора еще не остыла и твари морские еще не вышли на землю; и вперед, в эпоху еще не обозначенную и не предсказуемую, когда музыку смогут передавать из сознания в сознание с таким уверенным совершенством, что музыкальные инструменты как таковые больше не будут нужны.
Теперь вскроем другой пласт, соответствующий второму слою Земля — твердым породам. Здесь находятся аккорды, трезвучия, вздымающиеся вертикальными холмами, создающие обширные долины многозвучий и позволяющие слушателю слегка заглянуть внутрь музыканта.
Следующий уровень: здесь, в окисло-сульфидной зоне Земли, находятся ритмы природы, циклы рождения и смерти, предопределенные с самого начала. Еще немного пространства… Все ближе и ближе… к ядру Джона Колтрэйна.
Подобно железно-никелевому ядру Земли, где кипящая жидкость стремится вырваться наружу, дух музыканта, его самоотверженная сущность полны всепобеждающего желания и стремления принести человечеству мир и добрую волю.
Таково ядро, суть Джона Колтрэйна.
Лючия Карно:
«Зита много раз брала меня на концерты Колтрэйна. Я не знаток, но эмоциональное воздействие его музыки ошеломило меня и даже настолько ударило по нервам, что я не могла сидеть спокойно. Мне случалось говорить с ним, и он был настолько вежлив, что я начинала чувствовать себя скорее его матерью, чем матерью Зиты».
Джимми Роулс:
«Когда моей матери было 75 лет, она по 45 минут стояла в очереди, чтобы услышать Джона Колтрэйна. Сейчас ей 87, а она все еще интересуется теми людьми, которыми интересуюсь я».
И вот в жизнь Колтрэйна вошел музыкант по имени Эрик Долфи. Сначала как единомышленник, затем как сотрудник. И квартет стал квинтетом.
Джон Колтрэйн:
